Русский фольклор. Народная мудрость.
Поиск Yandex по всему сайту
Помощь проекту ruolden.ru

Если Вам понравился сайт и Вы хотите помочь развитию проекта ruolden.ru, то это можно сделать

ЗДЕСЬ

Заранее благодарны!

Авторизация
Контактная форма

Как скоро Алим окончил свои слова, то превеликий и престрашный лев унёс от него Аскалона, и он, желая, может быть, получить облегчение в своей печали, остался опять безнадёжен и думал, что уже во всю несносную свою жизнь не получит никакой отрады.

Лев на широкой своей спине взнёс на высокую гору Аскалона и там различными телодвижениями показал, чтобы он взлез на дерево, которое одно только на горе находилось и стояло подле одной пропасти, весьма много вдавшейся в гору. Когда Аскалон, не ведавший своей судьбины, находился уже на дереве, то лев, уткнув свою голову в ту пропасть, весьма поспешно отскочил от оной; потом поднялся в ней ужасный свист и выполз из оной превеликий змий. Нимало не медля, сразилися они и начали рвать друг друга без всякой пощады. Лев повреждаем был от змия во всяком месте, ибо ничто его не защищало, а змий, прикрытый чешуёю, находился во всякой безопасности; наконец пропорол ему зверь чрево, и упали они оба, утомясь, на землю; потом, собрав несколько сил, вступили опять в сражение, от чего утомясь ещё больше, почти уже без чувства растянулись подле пропасти.

Издыхающий зверь поднимал страшные и кровавые глаза свои на дерево и просил оными помощи у Аскалона, которому весьма не трудно было понимать его желание: чего ради сошед он с дерева, хотел обессилевших их умертвить обоих, чтоб тем лишиться ему неволи, освободяся от сих свирепых двух чудовищ; но, раздробив всю внутреннюю во змие, пощадил он обессилевшего льва, вспомнив то, что он весьма приятен к людям; сверх же сего надеялся, что зверь его выведет из сего незнаемого им места; итак, предприял ожидать, чтоб лев, собравшись с силами, оказал ему сию услугу.

Весьма в скорое время получил свирепый зверь все свои потерянные силы и показывал великую ласковость к Аскалону, которому, как казалось, изъявлял он свою благодарность; потом, посадив его на спину, понёс с горы на другую сторону к некоторому источнику, который весьма обильно протекал в прекрасной и украшенной различного вида цветами долине. Тут бросился в воду и не только что в одну минуту омыл кровавые раны, но и совсем заживил оные и, напившись оной довольно, показался Аскалону ещё бодрее и сильнее, нежели он был прежде. Подхватив его опять на себя, понёс с превеликим стремлением опять на ту же гору.

Как скоро вбежал туда, то отвалил от пропасти умершего змия, который прикрывал собою оную, влез в неё и начал выносить оттуда превеликие куски золотаПо доказательствам натуральной истории, есть некоторый род змиев, которые собирают разные металлы и каменья, хранят их в своих пещерах и лежат на оных., различные дорогие каменья и жемчуг весьма высокой цены, и другие редкие и блестящие слитки металлов, которые все предлагал он Аскалону в благодарность, что с помощию его победил своего соперника; но как увидел, что Аскалон отказывается и не хочет их принять, то, возвратившись опять в пещеру, вынес из оной маленький и чёрный камень, которой с превеликим усердием отдавал Аскалону.

Весьма тому удивительно казалось, что после великих сокровищ награждал его лев безделицею, но зверь весьма приставал к нему и всякими ласкательствами показывал, чтобы Аскалон взял с собою сей камень. Наконец вознамерился он исполнить зверево желание, взял тот камень и привязал к своему грудному талисману, ибо по малости его не знал он, куда его положить; потом лев отнёс его к тому дереву, от которого взял.

Алим, почувствовав подле себя некоторый шум, или, лучше, движение человека, спрашивал:

— Не опять ли я столь счастлив, что судьба послала мне того чужестранца, который слушал мои приключения?

— Я, любезный друг, — отвечал ему Аскалон, освободившийся от свирепого зверя, — я тебя обнимаю.- Но лишь только распростёр он свои руки и прикоснулся к дереву, дуб исчез, а вместо оного явился пред ним млаконский владетель во всём своём образе. Как Аскалон, так и Алим весьма много удивлялись и сделались неподвижными; однако Алим бросился целовать Аскалона и благодарил его весьма усердно за его одолжение.

— Возлюбленный мой друг, — говорил он Аскалону, — скажи мне, из которой ты страны света послан мне избавлением и какое милосердое божество привело тебя на сей не ведомый никому остров? Чем я могу возблагодарить тебя за сие и какую найду тебе услугу, которая бы могла сравниться с столь великим твоим благодеянием?

Аскалон, не ведав сам причины сему превращению, не хотел приять от него благодарности, и для того предприяли. они оба сыскать корень этой тайны, скрывающийся ещё от их понятия.

— Неужели сей камень, — говорил Аскалон, — данный мне от зверя, был тому причиною и сия малая вещь столь великую имеет в себе силу?

Алим отвечал ему на сие, что остров сей не прямой остров, но нечто околдованное, как он о том слышал.

— Весьма не трудно нам будет искусить сей камень, положим его на землю и увидим, какое произойдёт от того действие.

Аскалон отвязал его от талисмана и как скоро положил на землю, то вдруг сделалось ужасное трясение и весьма великий шум. По прошествии же оного Аскалон и Алим вместо острова увидели себя на корабле, что их весьма много удивило. Люди на оном вставали как будто бы от крепкого сна и смотрели во все стороны с превеликою жадностию, и казалось, как будто они год целый света не видали. Когда пришли в память, то Аскалон спрашивал, чьи они люди и кому принадлежат сии суда, ибо пред глазами Аскалона и Алима находились пять кораблей.

— Мы варяги, — отвечал кормщик корабля того, на котором находился Аскалон.- Военачальник наш, сын великого господина, по похищении разбойниками его любовницы предприял странствовать по свету и искать того, чего нет ему милее в оном; и так плавали мы в море долгое время и искали её до сих пор без всякого успеха; наконец пристали к сему острову, которой вы видите, и тут долгое время или были в некотором непонятном нам забвении или превращены были во что-нибудь, чего мы до сих пор не понимаем.

— Где же ваш начальник?- спрашивал Алим у него.

— Когда мы приехали сюда, — отвечал опять кормчий, то он с некоторыми из нас пошёл осмотреть сей остров и там превращён в дерево.- Потом указал им оное.

Аскалон прикосновением того же камня возвратил и тому прежний его образ.

— Великодушный незнакомец!- начал говорить превращённый полководец.- Я вижу, что ты, всегда стараясь о человеческом благополучии, находишь в том удовольствие, чтоб помогать им во всякое время.

По сих словах благодарил он весьма чистосердечно Аскалона и по просьбе его рассказал им малое своё похождение таким образом.

— Я, питая страсть мою к некоторой придворной девушке, был чрезвычайно в начале любви моей несчастлив. Всякий день страсть моя восходила на высшую степень, и всякий день получал я от неё новые огорчения; любовь моя долго боролася с моим рассуждением и наконец преодолела она разум мой и понятие. Я влюбился до крайности и не хотел отстать от Асы, так называлася моя любовница, хотя бы стоило это моей жизни; а не видав к получению её никакого способа, вознамерился употребить некоторую хитрость, которая может быть простительна страстному любовнику. Она уже была помолвлена за некоторого придворного человека, и когда предстали они в храм обещания, то и я пришёл немедля в оный. Когда же пришла Аса пред идол богинин и начала обещаться Салиму, так именовался назначенный ей жених; и когда выговаривала она сии слова: «Обещаюся препроводить всю жизнь мою…»- то я закричал весьма громко: «С Етомом!»- ибо я так называюсь, и не дал ей выговорить «с Салимом».

Услышав сие, жрецы определили, чтоб быть ей за мною, ибо выговоренное слово во храме обещания и пред богинею никогда переменяемо не было; итак, вместо Салима совокупился я с Асою браком.

Спустя несколько времени после нашего сочетания, когда прогуливался я с женою по пристани, то не малое число злодеев, окружив меня, подхватили любезную мою супругу и увезли её от меня. И так поехал странствовать по свету и искать её во всяком месте.

Находясь весьма долгое время в море, приехали мы наконец к сему острову, где хотели переправить наши суда и запастись хорошею водою. Я должен был сойти с корабля и посмотреть оные на сём острове. Как только я пришёл к сему ручейку, которой вы пред собой видите, то нашёл в оном двух девушек весьма прекрасных: они купались в сих целительных водах и были совсем наги; одна из оных, которая казалась поважнее другой, рассердившись весьма на меня, плеснула водою, от чего в одну минуту превратился я в дерево и сделался неподвижен. Потом вышед они из ручья, пошли к моему флоту и превратили его в некоторый малый остров и присоединили к сему, и мы до сих пор пребывали полумёртвыми. Кто ж такова была та девушка, богиня она или смертная, того я не ведаю, и мы её с тех пор уже не видали.

Етом, окончив таким образом свои приключения, благодарил вторично Аскалона за своё избавление, а Алим предприял просить Етома, чтобы он на своих судах отвёз их на остров Млакон; просил также и Аскалона, чтобы он согласился с ним туда поехать, ибо хотел он возблагодарить его там достойным образом.

Великая необходимость согласила всех и к одному предприятию. Етому во всякую страну ехать было не бесполезно, ибо он искал супруги своей по всему свету. Алим долженствовал увидеть своё отечество и Асклиаду; а Аскалон, имея неистовые мысли, всюду намерен был следовать; итак, исправив суда и запасшись всем надобным, отправилися они все в желаемый ими путь.

Находяся не малое время в морском плавании, прибыли они наконец под счастливые млаконские небеса и, пристав к острову, вышли на прекрасные берега оного, где простилися с Етомом, которого никак не могли уговорить, чтобы он побыл с ними несколько на острове; и так отправился он в свой путь.

Алим и Аскалон, желая условиться между собою, следовали в священную рощу и там хотели определить своё намерение, каким образом показаться им народу и уведомиться обо всех обстоятельствах, какие происходят теперь во владении Алимовом. Пришед в оную, нашли они тут некоторых жрецов, которые обыкновенно отправляли гражданские жертвы. Алим, укрывая как своё имя, так и достоинство, подступил к одному с великим подобострастием и просил, чтобы он уведомил его об обстоятельствах города и народа.

— Мы, — говорил он, — чужестранцы, желающие смотреть обыкновение и обхождение людей, путешествуем по свету и желаем уведомиться, какие природа рассеяла таланты по лицу земному и в каком месте утеснённая добродетель имеет лучшее своё прибежище.

— Вы здесь не сыщете добродетели, — отвечал жрец, вздохнувши весьма прискорбно, — она уже выгнана от нас, и, к превеликому нашему несчастию, думаем мы, что никогда уже сюда не возвратится. Мы возвели на престол, — продолжал он, — весьма попечительного о подданных государя, который всякий час старался о нашем благополучии, предупреждал наши надобности, — и, словом, столько был прозорлив, что предусматривал и отвращал всякое зло от подданных. Когда же утвердился он любовию нашею на престоле, начал поступать по своим пристрастиям: прежде всех возненавидел княжескую дочь Асклиаду, которую должен он был иметь своею супругою, отослал её от своего лица и после заключил в темницу. Те, кои держали её сторону, лишены всего имения и препровождают жизнь свою в изгнании. Вчера публикован в народе указ, в котором объявлено, будто Асклиада сделалась виновною со всеми своими сообщниками, будто она имела умысел, чтоб отнять жизнь у государя. Итак, завтрашнего дня увидите вы здесь самое ужасное и плачевное позорище, ибо будет она сожжена в первом часу пополудни.

При сём слове Алим переменился в лице, члены его затрепетали, и если бы не поддержали его Аскалон и жрец, то бы он, конечно, упал на землю. Аскалон, как возможно, старался скрывать пред жрецом сие подозрение; но тот, имея от природы проницательный разум, устремил глаза свои на Алима и не хотел отвратить от оного любопытного своего взора. Образ его показывал, что он весьма много удивляется Алимовой перемене и приключившемуся весьма чудному в природе его волнению. Сомнение его от часу больше умножалось, когда он приводил на память неисповедимые божеские ответы, которые они незадолго пред сим получали. Может быть, старался бы он и скрыть оное, но сердечное некоторое чувствование вылетало на важный его образ.

По приведении в чувство Алима не упустил он ни малейшей просьбы, чтоб пригласить их к себе в дом. Когда же пришли они в оный, то жрец, собрав своих товарищей, просил Алима, чтоб он сказал ему, какого он города житель и всё принадлежащее до его жизни; но Аскалон и Алим просили его, чтобы он позволил им несколько успокоиться: ибо предприяли они, как возможно освободить Асклиаду от казни, и для того хотели несколько посоветовать между собою уединённо, что им и позволено. И сие умножило ещё больше жреческое сомнение, ибо, нашед превеликое сходство в Алиме со своим государем, не знали они, как растолковать сие приключение. Божеские же ответы означали иногда, что владеет ими не действительный их государь. И так сделалось между ними превеликое волнение. Они хотели исследовать сию тайну, но не имели к тому ни малейшего следа. Всё было сокрыто от их понятия, и самая истина казалася им неисследованным неведением.

Алим и Аскалон, находяся наедине, искали способов ко освобождению Асклиады; но к превеликой прискорбности страстного Алимова сердца, не находили ни одного; одна только храбрость оставалася избавлением оной. Алим предприял твёрдо поразить своею рукою неистового того самозванца, который похитил у него престол, и вознамерился лишить его любовницы и супруги самою поносною и презрительною смертию. И так не сыскав больше никакого способа, положили непременно принести ярости своей на жертву незаконного обладателя народом.

Действительный млаконский обладатель препроводил всю ночь в превеликом беспокойстве и не желал ни на минуту иметь <покоя>. Он в сие время ходил осматривать в город места, которые ему возможность позволяла; между тем нашёл приготовленный сруб на погубление Асклиады и, словом, высмотрел всё к расположению предприятых им мыслей; потом ожидал с нетерпеливостию утра.

Млаконские небеса украшалися уже светлою синевою, тусклые облака, удаляяся от света, падали в западное море, горы и долины пили кровавую росу, чем предвещали в сей день ужасное стенание земли; солнце, взошед на горизонт, казалось, как будто бы отвращает свои лучи и не хочет глядеть в город, а особливо в то место, в котором опочивал тиран миролюбивого народа. Обыкновенные предвестники солнцева восхождения, приятные зефиры, которые на ясных водах подымают тихие волны, удаляяся от города, оставили поля и долины, ибо не хотели быть свидетелями варварского позорища; в отсутствии их горел воздух, и казалось, что все стихии воспламеняются от одной, — словом, вся природа на сём острове казалась в превеликом помешательстве.

Граждане, открывая глаза свои, наполняли их слезами, и везде слышно было сердечное стенание, всякий против желания своего готовился увидеть смерть законной своей государыни и неволею шёл на назначенное ему место. Жрецы затворили храмы и, скрывшись в оных, просили богов, чтобы они отвратили свой гнев от народа за невинную Асклиаду.

Время уже приходило к совершению дела. Аскалон и Алим, пришед, стали на таком месте, которое весьма способно было к совершению их заговора и которое они прежде уже назначили.

Началась плачевная и ужасная сия церемония: в начале шли несколько телохранителей с обнажёнными мечами, за ними следовали два жреца в печальных одеждах, которые должны были прочитать на срубе последние Асклиаде молитвы; за сими вели двух надзирательниц государыни, которых она весьма много любила и кои ей были всех вернее; пред Асклиадою шёл крикун, который во весь голос говорил народу, чтобы они помнили свой долг и никогда не дерзали восставать против государя, видя, как преступники законов жестоко наказываются.

За сими ехала государыня на белом коне, которого вели два совершителя сего неистового дела; она была в белом одеянии, которое было весьма долго и волочилося позади коня; концы оного несли два комнатные отрока и плакали столь горько, что казалось, будто они похороняли родную свою мать. Волосы у неё были распущены и лежали беспорядочно, иные по плечам и на груди, а другие висели за спиною, на голове её был венок из кипарисного дерева, которое означает печаль и погребение. Катящиеся по лицу её слёзы и не чувствительное сердце удобны были привести о ней в сожаление. В руках держала она большой золотой сосуд, в котором находились разные дорогие каменья и жемчуг, чем она обыкновенно украшалась в своей жизни. Оные сокровища и притом деньги раздавала она своими руками бедным людям, и притом можно было видеть, что каждый камень омочен был её слезами.

Как скоро народ увидел её в сем образе, то ужасно восстенал, и началось везде рыдание. Женщины и девицы, не убоявшись тирановой власти, отчаянно вопили голосами; некоторые рвали на себе волосы и хотели последовать государыне своей в неутолимую стихию.

Сие народное смятение нимало не уменьшало ярости повелителевой. Он появился народу в великолепной колеснице, в которой ехал на определённое им место, чтобы утолить свою злобу и насытиться казнию невинной Асклиады.

Как только поравнялся он с Алимом и с Аскалоном, то два сии раздражённые ироя хотели броситься на колесницу и положить его на оной мертва; но самозванец предупредил их намерение и, скочив весьма поспешно с колесницы, бросился пред ними на колена, несмотря ни на свой сан, ни на великое собрание народа.

— Я не знаю, кто ты таков, — говорил он Аскалону, весьма оробевши, — только ведаю то, что ты пришёл сюда наказать меня за мои предерзости. Я, припадая ко стопам твоим, винюсь перед тобою и подвергаю себя всякому жестокому наказанию.

Аскалон и Алим весьма удивились чудному сему приключению и, будучи от того в великом смятении, не знали, как растолковать им такое привидение; чего ради тиран просил их во дворец, где обещал объяснить вину свою подробно, и потом, оборотясь к Алиму, говорил:

— Твой народ- твоя и воля, повелевай им с сей минуты до конца твоей жизни, ибо боги сделались к тебе милостивы и меня отдали в твои руки.

Асклиада возвращена была от казни, и с превеликою честию проводили её в покои. Вместо плача сделалась превеликая радость, но народная молва превосходила ещё оную. Всякий видел перемену своего государя, но никто не знал тому причины; итак, объяснение оной весьма было потребно к открытию их судьбины.

Алим бросился прежде всего успокоить возмущённую Асклиаду, вывести её из отчаяния и уверить, что во образе его неистовый дух, о котором ещё и сам он был не известен, приключил ей все печали и мучения; но он нашёл её ещё без памяти, и не надеялись, чтобы скоро возвратила она потерянные свои чувства, чего ради приказал всем придворным врачам весьма прилежно стараться о её здоровье, а сам следовал к Аскалону и желал с ним вместе уведомиться о своей судьбине.

Когда он вошёл в свои покои, то извиняющийся пред Аскалоном тиран стал опять пред ними на колена и говорил следующее:

— Я волшебник, брат Аропы, твоей любовницы, — говорил он Алиму, — она, влюбяся в тебя, приняла на себя образ богини и показалась тебе во славе на колеснице, чтоб тронуть твоё сердце сколь красотою, столь и великолепием, и ещё, что мне ужасно вспомнить и за что боги сделались к нам немилосерды, очаровала она истукан Провов, который произносил против желания своего голос. Я по её велению принимал на себя образ провозвестника Перуновых повелений и толковал в роще тебе ответ Провов; потом её же научением царствовал год на твоём престоле и в твоём образе притеснял, сколько возможно мне было, Асклиаду, и наконец по повелению Аропину хотел преселить её в царство мёртвых; и действительно бы сие сделалось сего дня, ежели бы боги не подали вам руку помощи, а ей избавление в вас.

Сей чудный камень, который ты имеешь, — продолжал он, говоря Аскалону, — отделён от престола адского бога. В то время, когда мы принимаем власть над духами, клянёмся пред адским судиею сим камнем, ибо по преступлении нашей должности бываем мы оным мучимы и в винах наших теряем пред оным всю нашу власть и могущество; теперь я в вашей воле, и когда кончилось на мне терпение богов, то вы можете со мною сделать всё, что вы хотите. Впрочем, преступлению сему виновна моя сестра и она обо всём уведомит вас обстоятельнее. Позвольте мне сделать некоторые заклинания, по которым она весьма скоро явится здесь, а вы тем временем старайтесь успокоить Асклиаду, ибо власть наша над нею уже кончилась.

Народ нетерпеливо желал уведомиться о сём приключении, ибо видел он государя своего в двух подобных друг другу лицах; чего ради Алим за благо рассудил появиться оному вместе с волшебником и публичным его признанием вывести подданных своих из сомнения. Итак, немедля возвратились они на народную площадь, где волшебник при всём народе признавал себя виновным и неправильным похитителем как престола, так и счастия Алимова.

Услышав сие, все бросились с великим стремлением на волшебника и хотели разрубить его на части, но Алим удержал их стремление и приказал до времени успокоиться. Потом проводили волшебника для заклинаний, чтобы он призвал свою сестру, а Алим и Аскалон пошли успокоить Асклиаду.

Как они вошли к ней, то уже получила она несколько прежней памяти и была мало предуведомлена как о своём, так и о народном счастии. Увидев Алима, возвела она утомлённые от слёз глаза свои на него и, опять облившись слезами, говорила ему так:

— Я страшусь тебя, государь, и имею к тому справедливую причину, ты мне кажешься ужасным тираном или таким чудовищем, которое столь яростно, что не щадит терзать и самого себя. Я ненавижу тебя и мысленно презираю; но не знаю, — продолжала она, вздохнувши весьма прискорбно, — для чего сердце моё не соглашается с моими мнениями. Оно тебя извиняет и советует уменьшить мою ненависть. Что за приключение, которое вторично возмутило смущённые мои мысли? Какое не слыханное доселе приключение последовало в вашем городе? Начало его я слышала несколько смущённо, но действительного и ясного доказательства ещё не могла узнать ни от кого. Скажи мне, государь, тот ли ты Алим, которой был при вступлении твоём на престол, или тот неистовый обладатель, который терзал меня до сей минуты и наконец неповинную определил казнить, чем осрамил моё поколение и обесславил всех владетелей моих предков?

— Успокойся, прекрасная Асклиада, — отвечал ей Алим, — несчастие твоё продолжалося до сего часа, и боги были к тебе не милостивы столько же, сколько ко мне. Они предприяли наказать меня, но чтоб больше усугубить моё мучение, определили и тебе быть несчастливою. Я бы хотел во весь мой век пребывать заключён под несносною мне карою, лишь только бы тебя видеть благополучною.

По сих словах уведомил он её обо всех обстоятельствах и также о всех приключениях, случившихся ему во время отсутствия. Потом сказал ей, что царствовал вместо него волшебник, брат той неистовой тиранки, которая приключила ему все несчастия. Представил также и избавителя своего Аскалона, которого благодарила Асклиада от искреннего сердца и самыми чувствительными словами. Ибо выслушав все приключения, в одну минуту забыла она все претерпенные ею досады и огорчения и вместо превеликой ненависти к Алиму наполнилась она ещё больше прежнего к нему страстию.

Аскалон казался тогда в превеликом смущении; на лице его написано было неистовое его желание. Все бывшие тут примечали его движения; но Алим и Асклиада, будучи наполнены великою радостию, совсем не старались предузнавать грозящей им новой беды, ещё злее прежних. Человек, имеющий испорченный нрав, весьма склонен к поползновению. Склонности переменяются поминутно и прилепляются больше к худому, нежели к хорошему: ибо добродетель не присутствует в таком сердце, которое наполнено злобою, и разум нимало не советует о истинном пути; ибо он сам живёт в таком человеке под властию пристрастий негодных. Пороки царствуют тут, откуда удаляется добродетель, и на всё привести его в состоянии.

Аскалон как скоро увидел Асклиаду, то, забыв непристойную страсть свою к сестре, столь сильно влюбился в Асклиаду, что желал лучше потерять жизнь, нежели не получить удовольствия порочному своему желанию. Досадовал он и почти выходил сам из себя, когда видел, что Асклиада чувствовала к Алиму неизъяснённую страсть. Глаза его тогда наполнены были яростным огнём, и лицо покрыто было зверскою злостию. Он трепетал, и казалось, как фурии трогают неистовое его сердце.

Алим не преминул вскоре опросить Бейгама, как первого своего друга; и когда уведомили его, что он находится в темнице, то приказал, немедленно освободив его, представить пред себя и на пути ещё уведомить его обо всём происшедшем. Бейгам как скоро вошёл, то бросился к ногам законного своего обладателя, трепещущими устами целовать его руку и от необычайного восторга едва мог произносить слова.

— Успокойся, любезный мой друг, — говорил ему Алим, — несчастия наши миновались, и ты должен благодарить в начале богов, а по них великодушного и храброго чужестранца Аскалона.

Бейгам, отдав ему должную честь, благодарил его весьма пристойными словами; а Алим в этот час обещал поставить статую на площади народной избавителю своему и его подданных из-под ига мерзостного обладателя. Одним словом, если бы Аскалон потребовал престола, то Алим, имев добродетельное и благодарное сердце, конечно бы, не отказал ему в сём требовании, ибо согласился бы он лучше владеть одною Асклиадою, нежели всею землёю пространной вселенной.

Но Аскалон наполнялся тогда совсем противными сему мыслями. Он предприял лишить Алима Асклиады, то есть отравить его ядом; а если после не получит от неё склонности, то определил умертвить и её своею рукою.

В сие время объявили им, что прибыла волшебница. Они немедленно пошли все в залу (выключая Асклиады, которая не хотела больше видеть неистового того тирана), где увидели волшебницу: она была в чёрном флеровом платье и с обыкновенными своими признаками. Увидев Алима, переменилась в лице. Стыд, отчаяние и досада изобразилися на оном. Ежели бы не была она прекрасна, то, конечно, показалася бы фуриею, изверженною из ада.

— Благополучный Алим, — говорила она, — несчастливая тобою волшебница желает тебе отныне всякого благоденствия; наслаждайся счастием вместе с моею соперницею; она осталась непобеждённою, а я подвержена теперь стыду и отчаянию. Когда же я не получила твоей склонности, то не желаю больше и жить на свете.

По сих словах отдала она брату своему волшебную трость, зодиак, которой находился на ней вместо перевязи, и талисман, висящий на её груди, сказав сие:

— Возьми моё могущество и будь столь силен, сколь была я, но не будь так несчастлив.

Потом выняла она кинжал и проколола свою грудь, сказав последние слова к Алиму:

— Прости, Алим, которого я больше себя любила в жизни!

Алим приказал вынести её тело, а волшебника заключить в темницу до действительного определения, которое вознамерился он сделать по совету народному.

Во время несчастия прошедшие благополучные дни всегда пребывают в нашей памяти, и с превеликим сожалением всякую минуту мы оные воображаем; а по претерпении великих бедствий, когда вступаем мы в благополучное пребывание, то все прошедшие несчастия как дым исчезают из нашего понятия и никогда уже не возвращаются в нашу память.

Как только появилося солнце на млаконских небесах, то началось во граде великое торжество, и везде видны были восходящие благодарственные к богам жертвы. Алим, Асклиада и Аскалон были в Перуновом храме и своими руками приносили богу жертву по обыкновению тех жителей, где Алим в присутствии всего духовенства и знатных своих господ обручился с Асклиадою и клялись друг другу вечною верностию. Никто не предвещал тогда никакого больше препятствия сим двум пылающим сердцам, а всякий думал, что по претерпении ими толиких бедствий будут они вести дни жизни своей весьма благополучно, и никакой уже разлуки последовать им не может; но несчастия их ещё не кончились, и им определено было увидеть самое свирепое злополучие.

Аскалон с сих пор сделался задумчив и беспокоен, и вместо дружества к Алиму за его всегдашнюю благодарность и за беспримерное угощение начинал чувствовать неописанную ненависть, и злость его тем больше возрастала, чем больше видел он Асклиадино ласкание к своему сопернику. Неистовое его сердце тотчас согласовалось со зверским его разумом. Какого нрава человек, такие и предприятия бывают по его рассуждению.

Случился в то время на острове том индиец. Аскалон, уведомившись о сём, послал за ним и приказал привести к себе, обещал ему множество сокровищей и тем склонил, чтобы он изготовил яд, какие выдуманы в их государстве; но чтобы сей состав не менее как через неделю начал действовать во утробе. Индиец весьма в скорое время составил его или, может быть, имел уже он и готовый, принёс к Аскалону и сказал ему так:

— Когда ты будешь сидеть за столом с тем, которого намерен умертвить, то, выняв сей состав, осторожно намажь оным одну сторону своего ножа, разрезывай им пищу и подавай ему те части, которые будут от стороны, намазанной ядом. Сим способом без всякого подозрения останешься ты невредим, а неприятель твой умрёт злою смертию.

Аскалон с превеликою радостию и с успехом произвёл предприятие своё в действо и во время вечернего стола кончил своё намерение. С этих пор сделался он весел и показывал всем, что весьма охотно обитает в их городе. Всякий день посещал он Асклиаду без запрещения и без всякого подозрения от других; начинал он некоторыми околичностями открывать ей свою страсть; но, впрочем, та, не имея ни малой к тому дороги, совсем не примечала неистового его желания и почитала его превеликим себе другом.

Бейгам, имея проницательный разум, к превеликому волнению своего сердца, предусмотрел вторичное падение своего государя, ибо поступки и намерения Аскалоновы, которые хотя и были скрыты, ясно оное показывали. Он предприял открыть сомнение своё государю, но не знал, как приступить к оному, ибо ведал, что Алим столь много чувствует дружбы и преданности к Аскалону, что никогда не согласится тому поверить. Однако усердие Бейгамово к своему государю преодолело сию невозможность, и он в некоторое удобное к тому время выговорил Алиму сие:

— Великий государь! Сомнение моё сочти ты лучше заблуждением моего разума, нежели незнаемою мною к кому-нибудь ненавистию. В храбром Аскалоне почитаем мы нашего избавителя и воскресителя почти уже умершего нашего счастия. Сомнения в том нет, чтоб мы не почитали его великим; мы его признаваем и жертвуем всем, что только может составить неизъяснённую нашу благодарность. Он человек добродетельный и старающийся всегда о благополучии человеческом; но любовь не редко колеблет добродетель и вручает сердца наши и разум негодным пристрастиям. Всякий великодушный человек, утопающий беспредельно в сей страсти, не чувствует, как страдает его честь; забывает о тех людях, которым он должен делать благодеяния; не радит о собственном своём благополучии, и бывает, наконец, не знаем никому. Тот же прелестный предмет, пред которым он бесстыдно воздыхает, пожирает его добродетель, честь, спокойствие и имение; ибо она всегда имеет в памяти то, что он её когда-нибудь оставит, следовательно, сожаления об нём никакого не имеет. Сие, государь, сказал я только для того, чтобы объяснить пред тобою, сколько любовь имеет власти над колеблющимся нашим разумом. Я примечаю в Аскалоне неизъяснённую страсть к будущей твоей супруге. Все его движения, внешние и внутренние чувства ясно показывают его желания, и по тому рассуждаю, что если бы он был человек добродетельный, то действительно не предприял бы сих мыслей. Хотя правда, что сия страсть не по воле нашей владеет нами, но мы имеем разум, довольное средство ко обузданию оной, и сверх того чрез такое короткое время нельзя было оной усилиться так много в его сердце, ежели б не было на то собственного его произволения. И если, государь, боги к нам ещё не сделались милостивы и во избавителе нашем увидим мы злее первых несчастие, то что тогда начнём, когда погибель наша поразит нас, не готовых к тому!

Алим, слушая сии слова, находился вне себя: образ его показывал тогда великое удивление, смешанное с невероятием; природное свойство в нём не умолкало, и сердце предвещало сделанную уже ему погибель; но врождённая в нём добродетель затмевала его предвещание. Итак, чтобы не огорчить Бейгама и отвратить напрасное его подозрение на Аскалона, сказал он Бейгаму, что будет стараться усматривать сие сам.

Время уже приходило, и данный ему яд начал действовать во утробе. Весьма скоро изменился он в лице и потерял все свои силы. Почувствовав двор толикое несчастие, весь возволновался, и сей нечаянный припадок своего государя не знали чему приписать; а о данной ему отраве никто не ведал.

Первое приложено было старание укрывать от народа болезнь Алимову, ибо в оном тотчас бы начались отчаянные вопли.

Жрецы тайно приносили жертвы о здравии своего государя и старались умилостивить разгневанных на них богов. Сие прошение их услышано было вскоре, ибо когда врачи делали совет о болезни Алимовой, то некто из оных, муж весьма старый, который ездил некогда в Египет для окончания своей науки, усмотрел, что государь отравлен был ядом, известным тому врачу уже издавна. Того ради предложил он всему собранию своих товарищей и также двору, что он один будет иметь старание о излечении Алимовом и с помощию богов надеется учинить его здравым. Ведая всё великое его искусство в медицине и зная притом, что он довольно показал невероятных в оной опытов, без всякого сомнения отдали государя в собственное его пользование. Он, нимало не мешкая, составил другой яд, совсем противный тому, которой дан был Алиму, и склонил государя принять немедленно оный.

Как скоро Алим принял, то в одну минуту увидели его мёртвого. Члены его оледенели, и лицо покрылось мёртвою синевою, одно только весьма слабое дыхание в нём осталось. Страх и отчаяние вселилися в сердце окружающих его бояр, и они не инаковым его почитали, как с которым должны были проститься навеки; но врач твёрдым голосом и спокойным видом обнадеживал их в сём отчаянии и уговаривал, чтобы они нимало не страшились.

— Боги помощники нам, — примолвил он, — в которых я твёрдо уверен, что по претерпении нами толиких бедствий начинают они быть к нам милостивы.

Целые сутки находился Алим на смертном одре; наконец начал иметь движение и вскоре получил прежние свои чувства- к неописанной радости его подданных и к великой славе искусного врача, которой, однако, не хотел никому открыть сего, что государь их был отравлен ядом, и даже что и самому ему не хотел открыть оного, и казалось ему столь сие страшным, что без великого трепета не может он и вообразить оного.

Во всё несчастливое к Алиму время Аскалон находился безвыходно у Асклиады, ибо он думал, что скоро услышит о смерти своего соперника, и для того, не опасаясь нимало, начинал уже делать ей некоторые любовные изъяснения. О болезни же Алимовой Асклиада совсем была не известна, потому что старалися, как возможно, скрывать от неё оную, следовательно, она не имела причины и печалиться об оной. Неистовый Аскалон, радуяся весьма погибели Алимовой и имев для того весьма спокойные мысли, предприял употребить все хитрости и лукавства против невинной Асклиады. Он прежде всего старался узнать всю её горячность к Алиму и после искать способов ко истреблению в ней оной страсти. Предприятие было весьма неосновательное и достойное всякого презрения; но Аскалон положил завесу на лицо своё и на сердце, которую ни стыд, ни благопристойность проникнуть не могли, определил себя неистовству и сраму на жертву.

— Прекрасная Асклиада!- говорил он ей, избрав к тому удобное время.- Сколь благополучен тот человек, который обладает твоим сердцем, и его счастие мне кажется несравненно ни с чьим на свете; если же он того достоин, то имей к нему сию горячность, которую ты имеешь; предпочитай его мне или, лучше, всему свету, полагай в нём всё твоё счастие, если он тебя не обманет; веселись клятвами его, когда они происходят не от притворства, — до тех самых пор, покамест твоя судьба покажет тебе весь его обман и коварство. Прежде объяснения всех его к тебе притворных ласкательств объявляю тебе, прекрасная, что я с того часа, как в первый раз тебя увидел, неизъяснённо тобою страдаю; прелести твои вошли глубоко в моё сердце и господствуют душою моею и моим понятием. Но не подумай, чтобы сия страсть была тому причиною, что я вознамерился пред тобою обнести Алима; он мой друг и останется оным вечно, если переменит негодные свои пристрастия. Моё добродетельное сердце не может терпеть ни одного порока и никогда с ним не сообщается; я единственно из сожаления к тебе описываю зверское его намерение и объясняю тебе, что он недостоин любви твоей и дружбы. Он по дружеству открывался мне некогда, что чувствует великую горячность к некоторой здесь благородной девице; а о тебе сказал он с усмешкою, что и слышать не хочет; снисхождения же делает тебе единственно только в угодность народную.

При сём слове вошёл к ним Алим. Сколько ни смутился сим видением Аскалон, однако умел скрыть своё неистовство и показывал весьма осторожно, что он очень радуется выздоровлению Алимову; но в самом деле готов был тут же мёртвого положить его пред собою.

Асклиада осталась в том же удивлении, в котором она находилась, слушая слова Аскалоновы, и для того весьма смутно отвечала на извинения Алимовы, которые он делал в том, что целые сутки не посещал её.

Алим, находяся в восхищении, что освободился от смерти, нимало ни примечал нестройного течения её мыслей; но прозорливый Бейгам не упустил без исследования умом сей тайности, чего ради предложил государю о ожидаемом ими браке. Алим, имея сам к тому нестерпимое желание, просил на сие позволения у Асклиады, и когда получил оное, то приказал Бейгаму объявить при дворе и в городе о приуготовлении к тому, а сам почёл за должность посоветовать с Аскалоном и с другими людьми о том, что уготовить приличное к великому сему торжествованию. И когда было всё уложено, то началось приуготовление в Ладином храме.

При дворе и во всём городе всякий, услышав сие, был в превеликой радости и старался показать себя великолепным. Храм украшали фестонами и всякими различными цветами; жертвенник тот, к которому должны были приступить сочетающиеся браком, обставливали розами и лилеями, — одним словом, весьма в короткое время везде и всё было изготовлено, ибо приуготовляли сие торжество усердие и любовь к государю.

Накануне брачного дня уготован был мост от дворца до храма, который устлан был зелёным бархатом с золотою бахромою; по сторонам оного поставлены были пиедесталы, обвешанные фестонами, а на них золотые превеличайшие чаши со всяким благовонным курением.

Ввечеру подвезли к крыльцу две колесницы, ибо там было такое обыкновение, убранные разного цвета каменьями; бахрома и кисти на оных сделаны были из таких же блистательных и мелких каменьев. Над тою, в которой должно было ехать Асклиаде, сделан был купидон, держащий миртовый венок, а над Алимовою виден был Гимен со своим покрывалом, также и другие различные украшения, принадлежащие к победе и к брачному сочетанию.

Весь город находился в превеликой радости, и ожидали наступающего дня с ужасным нетерпением; но неистовый Аскалон дышал тогда злобою и ненавистию на невинных любовников и так, как самой лютый зверь, искал всякую минуту разрушить их счастие. Он знал, что завтрашний день должен будет расстаться с Асклиадою навеки, и для того положил непременно или исполнить своё неистовое желание, или умертвить её своими руками.

Весь вечер выдумывал способы к произведению намерения своего в действо. Наконец, призвав к себе надзирательницу Асклиадину, склонял её на свою сторону, обещая множество ей за сие сокровищ; но когда увидел, что была она непоколебима в своей верности, то, взяв кинжал, поставил ей против грудей и говорил:

— В сию минуту извлеку из тебя душу и положу тебя мёртвою пред моими ногами, если ты не исполнишь моего намерения, и знай, что ежели и обещавши изменишь, то и тогда от ярости моей не укроешься: ты ведаешь, что я имею средство обратить всё ваше государство в камень, а тебя послать на вечное мучение; знаешь и то, что волшебники, волшебницы и все адские духи мне подвластны и исполняют повеления мои со трепетом!

Поди, — продолжал он, — в спальню к Асклиаде, вышли всех, которые там находятся, а сама, оставшись с нею одна, не запирай дверей и ожидай вскоре моего туда прихода.

Устрашённая надзирательница всё по его приказу исполнила, и он, наполнившись яростию и отчаянием, немедленно пришёл в спальню к Асклиаде, которая уже тогда опочивала, бросился на колена пред кроватью, взяв за руку и разбудив её, говорил сие:

— Прекрасная Асклиада, ты видишь пред собою страстного любовника, который желает в сей час, ко всему удобный, или насытиться твоими прелестями, или умереть пред тобою, и я никак не могу снести разлуки моей с тобою.

Смущённая и устрашённая Асклиада кликала своих прислужниц; но как услышала, что никто не отдаёт ей голоса, то начала кричать весьма громко.

Аскалон старался её уговорить. Наконец узнал, что старания его напрасны и что он будет обруган всеми; чего ради выхватил в ярости кинжал, которым ударил в прекрасную грудь невинную Асклиаду, чем прервал голос её и дыхание, и так скончалася сия невинная девица от руки безбожного тирана и ненасытимого варвара, который весьма поспешно ушёл от неё в свои покои, где препроводил всю ночь в злых и неистовых воображениях.

Мрачная ночь опускалася уже в море и потопляла вместе с собою счастие и торжество млаконское. Плачевный день восходил на небо и вместо радостей выносил плач и рыдание гражданам, но никто сего ещё не предвидел.

Алим, вставши с постели, ни о чём больше не помышлял, как о начинающемся торжестве и о платье, к оному приличном. Жрецы при всходе солнечном принесли великую жертву Световиду, так, как богу света, чтоб сей радостный день был к ним благосклонен, после наполняли Ладин храм различными курениями и одевали все кумиры багряными епанчами, как обыкновенно бывало у них во время браков. Знатные господа помышляли о поставлении по дороге войска и других к тому потребных людей; простые граждане украшали себя богатыми одеждами, наполнялись великою радостию и готовились увидеть великое торжествование. Потом наполнился весь двор различными и великолепными колесницами, а княжеские покои- знатными боярами обоего пола, которые, имев почтение и усердие к своему государю и чтобы показать, что им торжество сие весьма приятно, приехали ранее обыкновенного времени.

Алим хотел уже выйти в собрание, как вдруг Бейгам взбежал к нему весьма поспешно, облившись слезами, пал пред ним на колена и от превеликой горести едва мог произнести сии слова:

— Великий государь! Не стало твоей нареченной супруги, а нашей государыни!

Алим, услышав сии слова, покатился со стула и потерял все чувства.

Сделалось от сего ужасное смятение при дворе; и хотя старалися скрыть сие от народа, но в одну минуту и тот известился об оном, и какое произошло тогда волнение, то никто описать сего подробно не может. Разорение града или пленение целого народа столько бы слёз и рыданий произвести не могло. Всякий в отчаянии хотел отмщевать, но не ведали кому, бегали все, искали убийцу, но он сокрыт был от их понятия.

Врачи и некоторые ещё остались помогать бесчувственному Алиму, а другие пошли смотреть плачевного позорища.

Асклиада лежала на постеле, разметавши руки, и в груди её вонзённый кинжал орошен был весь её кровию. Какого ещё плачевнее сего позорища всякому ожидать было должно! Служащие ей, которые не смели объявить государю прежде Бейгама, били себя в груди, рвали на себе волосы и столь отчаянно выли, что я думаю, привело в сожаление и неистового того варвара, который умертвил её так бесчеловечно, но его тут не было, и он притворился, будто бы был в превеликой от того болезни.

Всякий возвращался домой и вместо светлой одежды надевал чёрную, которую оплакав довольно, приезжал во дворец; торжественные колесницы, покрывши чёрным сукном, повезли к Ладину храму, который уже затворили жрецы и не хотели приносить ей жертвы, ибо думали, что в сей несчастный день опровержено будет всё их владение, опустошатся храмы и разорятся все освящённые места.

Наконец все определили, как возможно, стараться не пускать Алима смотреть мёртвое тело Асклиады, чтоб тем не лишиться им и своего государя. Предприятие сие удалося им с успехом исполнить, и они, употребляя всякие обманы, целые два дни не допускали Алима к Асклиадиному телу, которое в то время оплакивали граждане всякого состояния, а особливо- усердные женщины.

На третий день вручено было Бейгаму письмо следующего содержания:

«Заключённый и забытый всеми волшебник добродетельному Бейгаму желает здравия.

Я известен обо всём смятении, происшедшем в вашем государстве, и весьма много о том сожалею; впрочем, ты знаешь силу мою и власть; но получив ещё оные от сестры моей, усугубилось моё могущество; вели освободить меня и представить пред себя; я дам тебе советы, которыми ты, может быть, облегчишь печаль твоего государя».

Бейгам, прочитав оное, нимало не медля, велел освободить его и почёл действительно за нужное попросить его совета в сём отчаянии народном.

Волшебник, пришед пред него, говорил ему следующее:

— Если ты обещаешься мне похитить волшебный камень у Аскалона и вручишь его мне, <то будет> не к повреждению смертного рода; я отнесу его в наше собрание и положу в то место, где оные хранятся, а именно, на престоле Чернобоговом, в чём клянусь тебе сим богом, волшебным камнем и всем адом, что я сие, конечно, исполню; печаль вашу и великое сие отчаяние пременю я в радость такого же великого рода, каковы болезнь ваша и сетование.

Бейгам пред домашними богами велел ему учинить вторично данную им клятву и обещался просьбу его исполнить. Немедля пошёл к Аскалону и нашёл его в превеликом беспорядке; может быть, действовали в нём стыд, раскаяние и сожаление; сии страсти вкореняются иногда и в варварские сердца.

Бейгам нашёл талисман его на столе и к нему присоединённый камень, который он весьма осторожно отвязал и имел уже при себе; постаравшись несколько воздержать его от печали, которую он, по-видимому, несколько чувствовал, расстался с ним и унёс неоценённую для себя добычу. Приехавши домой, вручил оную волшебнику, который, взяв камень, простился с ним на несколько времени, ибо он говорил, что ни одной минуты не может удержать у себя божественного того залога. И сверх того сказал он, что надобно ему запастись некоторыми вещами, которыми он будет служить Алиму и всем его подданным.

Бейгам, расставшися с ним и будучи ещё не весьма много обнадёжен, пошёл немедленно к государю и со коими там бывшими старался весьма прилежно как об истреблении его печали, так о здравии и о порядочном течении его мыслей.

Ничто не могло возвратить потерянные его чувства и облегчить хотя на минуту его печаль, ибо Асклиада неотступно обитала в его воображениях; представлялися ему весьма живо все те приятности, которые она в себе имела. Любовь не давала ему покоя и разрывала страстное его сердце на части, и он бы, конечно, в скором времени сошёл за нею во гроб, ежели бы не то средство, которое употребил волшебник к его избавлению, и оно было такое, что никто ни предвещать, ни видеть, ниже вообразить не мог.

Как скоро появился <волшебник> в доме Бейгама, то приказал тотчас призвать его из дворца и пришедшему говорил следующее:

— Боги к вам милостивы, и вы хотя и негодовали на их определение, но они совершили всё в вашу пользу; почему узнаете, что судьбы их неисповедимы.

Из чаши сей (которую он держал в руках и показывал Бейгаму), наполненной горестию и ядом, завтра при восхождении солнечном вкусите вы сладость, которую боги по особливой своей благосклонности изливают народу; она дана мне из рук великого Чернобога, и я ныне послан от него избавителем, и во мне увидите вы неизъяснённое ваше благополучие.

Поди к Алиму, — продолжал он, — и уведомив его обо всём, вели сделать приказ, чтоб завтра поутру съезжалися ко двору все господа обоего пола в светлых и торжественных одеждах; также чтоб и простой народ, оным следуя, собирался к княжескому двору; чтоб жрецы отворили все храмы и готовы были приносить благодарственные и великие милостивым к вам богам жертвы; чтоб воинство, собравшись, ожидало повеления к радостным восклицаниям; а меня оставь до утра в уединении и не дерзай войти ко мне, а больше всего усумниться в моих повелениях, если не хочешь быть подвержен жестокому гневу богов.

И так расстался он с Бейгамом, который, весьма усумнясь, следовал к государю. Но сердце его трепетало от некоторой совсем невоображаемой им радости.

Пришед к Алиму, объяснил он ему всё. Государь, услышав сие, как будто бы от крепкого сна возбудился; ибо человек, провождая плачевный век, и из отчаяния надежду извлекает; или, может быть, произволение богов действовало в то время страдающим его сердцем. В одну минуту приказал он везде разгласить повеление волшебниково и быть всем завтра ко двору в торжественных одеждах.

По получении сего приказа народ весьма усумнился и не знал, как растолковать такой поступок своего государя; всякий с нетерпением ожидал утра, или, лучше, не известной и не ожидаемой никем такой судьбины, которой в естестве никогда сбыться не случалось.

Многие граждане и может быть весь город препроводили ночь без сна: различные воображения не давали им успокоить своих мыслей. Наконец настал неизвестной судьбины день; все княжеские покои и весь его двор наполнилися народом; всякий стоял, имея смущённые мысли, и ожидал неизвестного. Потом вышел в собрание и Алим, как было приказано от волшебника, в светлой одежде и со всеми знаками, приличными государю.

Когда случится человеку увидеть какое-нибудь чрезъестественное действие и быть самому оного свидетелем, то в самую ту минуту овладеет им великое изумление, нередко выходит он из своего понятия и бывает в таком заблуждении, что сам себя не чувствует и готов верить, что всё невозможное статься может в природе. Сие приключение учинилось с млаконским народом.

Как скоро Алим появился в собрании, тогда отворились в зале те двери, которые были к стороне Асклиадиной спальни; из оных вышел волшебник, держащий большую золотую чашу в руках, и, пришед пред трон, поставил её на приготовленный нарочно к тому столик. Потом, поднявши руки к небу, начал делать весьма чудные телодвижения.

Предстоящие чувствовали, что трещали в нём тогда кости, и кровь пришла в необыкновенное движение, лицество в скором времени побагровело, глаза закатились под лоб; а изо рта начала бить клубом пена, которая падала в поставленную им чашу и делалась весьма поспешно Стиксовою чёрною водою, кипела наподобие ключа и производила в сосуде весьма сильный шум.

Находясь несколько минут в таком неистовстве, пришёл он, как казалось, в своё понятие, прикрыл чашу зодиаком, который на нём вместо перевязи находился, отчего тотчас унялось в ней клокотание, и, став порядочно пред Алимом, говорил ему следующее с важным и весьма бодрым видом:

— Произволение всесильных богов открывается тебе, Алим, и твоему народу моими устами. Я выбран, по особливой от оных благодати, воли их истолкователем и должен окончать в сию минуту неутолимую печаль в тебе и во всех твоих подданных. Асклиада мертва, но за чрезмерную твою добродетель и за её непорочность милосердые боги даруют ей живот, а вместо неё посылают во ад Бламинину душу, которая повиновалась воли Аскалоновой и впустила его в спальню к своей государыне. Он убийца Асклиадин! Только, не учинив ему нималого вреда, сошли с сего острова и снабди всем нужным, ибо наказание его состоит в воле богов, которое ни мне, ни вам открыто не будет.

Окончав сии слова, поднял он чашу и, пригласив с собою Бейгама, пошёл в Асклиадины покои, где принудил Бламину пить из принесённого им сосуда, которая как скоро вкусила, то начала ужасно стенати. Всякое мучение приключилось ей в одну минуту и с превеликою скорбию испустила свою душу.

Потом волшебник, став на колена пред домашними идолами, читал совсем неизвестные Бейгаму и всем предстоящим тут молитвы; наконец, подошед к телу Асклиадину, опрокинул на оное чашу.

Вдруг Асклиада объята была вся густым дымом, так что образа её увидеть никоим образом было невозможно. Невоображаемым благоуханием исполнилась вся комната и казалась светлее несколько обыкновенного.

В скором времени исчез густой дым, и Асклиада, как будто после крепкого сна, открыла глаза свои и начала чувствовать.

Бейгам не мог воздержать себя от радости, бросился пред нею на колена и начал было изъявлять ей своё восхищение, но волшебник удержал его и также всех прислужниц, которые в радости кричали: «Государыня наша!»- ибо необыкновенное восхищение препятствовало им изъяснить порядочно свои мысли.

Он приближился к Асклиаде и весьма со смиренным видом объяснял ей всё происшедшее в их государстве, для того что известие сие непременно ей потребно было; также и Бейгам, со своей стороны, получив к тому позволение от волшебника, не упустил изъявить ей всё надобное при сём случае.

Когда волшебник объявлял пред Алимом произволение богов, тогда Аскалон находился тут же. Услышав обличение себе, пришёл в неистовое помешательство разума; образ его переменился и походил больше на мучающуюся фурию.

Алим, имея от природы добродетельное сердце и видя его в превеликом волнении, приказал тихим образом своим телохранителям охранять его здравие; а сам, сколько сил его было, старался извинить его у народа, который тогда находился в превеликой ярости на Аскалона. Всякий, смотря на него, скрежетал зубами и готов был забыть волю богов и положить его мёртвого пред собою; одним словом, никто не соглашался в сие время последовать Алимовой добродетели и против воли его желали отмщать его обиду; однако просьба и увещания государевы сильнее были их стремления, и народ поневоле должен был усмириться. Алим много раз подходил к Аскалону и начинал с ним разговаривать, но тот, будучи в превеликом развращении, не отвечал ему ни слова и стоял наподобие безгласного дерева.

В сие время вывел волшебник Асклиаду, совсем уже одетую в брачную одежду. Народ, увидев её, возгласил весьма радостно, а Алим, увидев свою любовницу, окаменел; сердце его трепетало, и он не верил самой истине и думал, что глаза его обманулись.

Как только вознамерился он броситься пред нею на колена, то в самое это время упал Аскалон без чувства на землю, ибо он не мог снести присутствия Асклиады. Добродетельный государь, увидев сие, предпочёл дружбу любови и бросился помогать бесчувственному Аскалону. Сей случай удивил его подданных, и все уверились тогда, что владетель их имеет в себе беспримерную добродетель, ибо благодарность в его сердце преодолела два непоколебимые действия, то есть неизъяснённую любовь к Асклиаде и неограниченную ненависть к Аскалону за учинённое им неистовое и зверское смертоубийство.

Подняли Аскалона и понесли в его покои. Алим, препроводив прискорбным видом и смутными глазами мнимого своего друга, подошёл к Асклиаде и изъявлял ей восхищение своё с превеликим движением сердца, уверял её о своей искренности и вторично дал клятву к соединению. Потом говорил им волшебник, что боги определили сей день быть их брачному сочетанию; итак, нимало не медля, следовали любовники в Ладин храм, и все присутствующие тут бояре, за которыми шёл народ и нимало не переставал изъявлять своей радости, усердия и удовольствия.

Храм любовной богини стоял за городом на западной стороне острова в посвящённой ей роще; вид имел он круглый, и вместо стен простирались от столбов решётки, сделанные из разных благоуханных цветов, между которыми сидели голуби и целовалися друг с другом. Прозрачная на оном кровля сделана была весьма искусною рукою и походила весьма много на чистую морскую пену, в которой плавали, играя, лебеди; на самой середине сей крышки стояла в волнах богинина колесница, сделанная из раковины. Внутри, на стенах оного, обитали игры и смехи; на столбах стояли картины самых славных мастеров, которые изображали приношения жертвы богине великими государями, разумными министрами, храбрыми полководцами, премудрыми философами, искусными художниками и всякого звания народами. Под оными находились статуи; оные представляли благосклонности богинины, снисхождения к богам и к смертному племени, наказания за презрение её воли, разлуки любовников, свидания и тайные переговоры, соединения, браки и верность, — одним словом, все любовные действия изображены были в сей божнице, посредине которой, на блестящем престоле, стояла нагая богиня в одном только таинственном поясе. Над головою её видна была разноцветная радуга, переплетённая нарциссами и розами; окружали её грации, которых приятные виды приводили сердце и мысли в великое восхищение. Бог любви стоял по правую сторону, которого держала богиня за руку, и он, казалося, как будто бы всякую минуту ожидает от неё повеления, чтоб возжигать сердца неизъяснённою любовию богов и человеков.

Как только предстали любовники пред жертвенник богинин, где клялися друг другу вечною всрностию, жрецы запели все божественные песни, и во всём воинстве началась огромная музыка.

Из храма шествие было таким образом: наперёд шли четыре жреца в белых одеждах и в лавровых венках, в руках несли они жёлтые епанчи; за сими следовало множество духовенства, которые были не украшены ещё сединою; оные пели песни, сделанные в честь бога браков. За ними ехала Асклиада в великолепной и торжественной колеснице, бросала она по сторонам жемчуг, каменья и золотые слитки, которые подбирали последней степени народы. Потом ехал Алим в своей победоносной колеснице, изъявлял свою благодарность и обещал великую благосклонность поздравляющему его народу; воинству своими устами определил награждение и обещал всё то, что для него было выгодно.

Когда приближились они ко дворцу, то все комнатные служители, мужчины и женщины, одетые в белые одежды и стоящие в порядке, приклонилися на землю и ожидали от великой государыни к себе благосклонности, которых Асклиада, обнадёжив своею милостию, приказала встать.

Потом великий священноначальник повёл Асклиаду на крыльцо, устланное соболями, и привёл нарочно в приготовленнную к тому залу, которой пол, стены и потолок убиты были мехами таких же зверьков, ибо верили, что сие долженствовало быть знаком будущего счастия и благополучия. Новобрачные пришед сели на соболиные подушки, надевши наперёд из того же меха верхние шубы. По достоинствам и чинам начали подходить бояре и поздравлять своего государя и государыню. Алим повышал тогда иных чинами, а иных жаловал цепями и шубамиВ древние времена носили на себе серебряные и золотые цепи чрез плечо вельможи, жалованные от государей, — так, как ныне кавалерии, и сие означало сенатора и тайного советника; а пожалованная государем шуба знаком была, что сей господин был в особливой милости у своего князя.; потом просил Асклиаду, чтобы она сделала женщин участницами сей радости. Жаловала также оных Асклиада и обещала всегдашнее к ним снисхождение.

Наконец пошли все к столу, где волшебник почтён был особливою честию, и в середине обеда, простившись со всеми, расстался он с Алимом навеки и скрылся из его глаз.

Аскалон тогда тут не присутствовал, следовательно, не было никакого препятствия и помешательства великому веселию, которое продолжалось до половины ночи, или, может быть, и долее, в которое время терзался Аскалон ревностию, ненавистию и вымышлял способы к погублению новобрачных.

Бейгам и другие подобные ему разумные министры во время рассветания наступающего дня сделали между собою совет, в котором определили, как возможно, стараться склонить своего государя к тому, чтобы он в этот же день выслал Аскалона из своего владения, ибо думали они, что спокойство их не может утвердиться до тех пор, покамест не избудут сего разбойника и варвара с миролюбивого острова и не очистят дом государев от сего смертоносного яда, для того что великое отчаяние Аскалоново грозило им новою бедою. Того ради собрались они в дом государев ранее обыкновенного; и когда проснулся Алим, то вместо брачных обрядов, которые, по общему обыкновению, должны употреблены быть в сём случае непременно, предложили ему об изгнании Аскалоновом. Государь был на сие согласен, ибо он и сам весьма много опасался неистовства Аскалонова; итак, поручил сие Бейгаму как первому министру и верному своему другу.

Бейгам, обрадовавшись сему, нимало не медля, отвёл его на нарочно изготовленный к тому корабль и приказал начальнику оного отвести Аскалона на отдалённый какой-нибудь остров и там бросить без всякого попечения, чего не приказано было от Алима; и сие свирепство кажется мне простительно весьма огорчённому человеку. Таким образом, подняли на корабле парусы и отправились в путь.

Когда разнеслося эхо в народе, что Аскалон сослан с их острова, тогда радость в оном усугубилась и исчезло всякое сомнение, которое между восхищением обитало в их понятии. Весь двор и город умножили своё усердие, и сие в народе восхищение продолжалось более месяца. Все дела, суды и предприятия оставлены были в сие время, винные освобождены были от наказания, отворены везде темницы, и всем дана была свобода; по чему видно, что обитали тогда на Млаконе и Ние мир, веселие и тишина.

Корабельщики, везущие Аскалона, по седмидневном путешествии, имея великую к нему ненависть, согласились бросить его в море, чтоб истребить злое сие произрастание до конца. А во граде вознамерились они сказать, что во время великой бури упал он сам с корабля, или так, что, будучи в великом отчаянии, бросился в воду, чего и они усмотреть не могли. Но судьба Аскалонова противилась их желанию и не захотела сделать их виновными, чтобы пострадали они за отнятие жизни у сего неистового варвара, и для того намерение сие было уничтожено. После того благополучный ветер дул от островов Млакона и Ния, и они в скором времени отъехали весьма далеко.

Наконец, пристали к некоторому острову, который издали казался неприступным. Великие камни и высокие горы представляли его совсем диким местом.

Начальник корабля, рассмотрев его порядочно, определил оставить на нём Аскалона. Итак, вывели на берег и, дав ему нужное для жизни человеческой, простились с ним и возвратились к своим островам, куда приехали благополучно, уведомили о сём своих сограждан и остались после того в покое.

Аскалон, сидя на берегу сего дикого места, весьма долгое время не чувствовал своего несчастия, питая в сердце великую злость и ненависть к Алиму. Наконец, озревшись назад противу воли, начал осматривать новое своё обитание: высокие и каменные горы, провалины и глубокие пещеры, вдали дремучие леса и топкие болота, — и, словом, вся дикая и страшная сия пустыня дышала таким ядом, который довольно удобен был на отнятие у него жизни. Вселились страх и отчаяние в неистовое его сердце, начал он жестоко плакать. Слёзы его изъявляли больше досаду и огорчение и нимало не означали его печали, которой в нём совсем не бывало; но был он в сию минуту в таком заблуждении, что жизнь свою отнять, преселиться во ад и терпеть тамо всякого рода злые мучения соглашался с охотою, только бы отмстить Алиму за учинённую им, по мнению его, неправедную обиду.

Встал и пошёл с великою запальчивостию искать способа ко отмщению Алиму, ежели сие будет возможно; а когда не так, то прекратить жизнь свою самым тиранским образом: ибо он и в том находил удовольствие, чтоб мучить самого себя, ежели нет способов вредить другому. Злость его тем больше возрастала, чем больше находил он страху в том диком и не знаемом никому месте.

Первая ночь была для него жестоким ударом, ибо страх от него не отставал, следовательно, великое беспокойство претерпевал он во всё сие время. А в две следующие за нею была ужасная буря и гремел сильный гром беспрестанно. Блистание молнии затмевало его зрение и почти опаляло на голове его волосы; пред ним не в дальнем расстоянии в разные удары расшибло три высокие дерева.

В скором времени сделалось великое трясение земли на том острове и провалилась одна каменная гора, которая начала кидать из себя огненную материю. С половины ночи началось сие действие и продолжалось до половины дня.

Аскалон в сие время прикрывался в одной каменной пещере, а когда утихло стремление огня, тогда пошёл он для осмотрения сего чудного в природе приключения. Как только стал он подходить к горе, то увидел на оной двух человек, которые как видами, так и летами друг другу были не подобны: один из них был лет осьмидесяти и походил больше на жреца, нежели на светского человека, а другой имел ещё самые цветущие лета.

Аскалон нимало не удивился, увидев их, и без всякого рассуждения вбежал поспешно на гору; и когда стал их приветствовать, то приметил, что они весьма много оробели и удивлялись, смотря друг на друга, внезапному его пришествию.

Однако, наконец, старый муж, который прежде молодого освободился от удивления, спрашивал Аскалона, каким образом пребывает он на сём пустом острову и как зашёл в такое незнаемое место? Аскалон укрыл в сём случае действительное своё приключение, а сказал, что по разбитии корабля, на котором он ехал, остался один и выкинут морем на сей не знаемый никому остров.

Редкий человек узнать может качества незнакомого и с первого взгляду измерить хорошие и дурные его свойства, но Ранлий, так назывался старый муж, имея от природы осторожные рассуждения, в одну минуту проник во внутренность Аскалонову и узнал хотя не всё, однако многие презрения достойные его склонности. Напротив того, Кидал, так именовался молодой человек, почувствовал было в себе великую склонность к Аскалону.

Ранлий, не показывая своего беспокойства, которое он почувствовал, увидев Аскалона, просил его к себе в хижину, где хотел уведомить о своих приключениях. Когда шли они туда, то встретились с ними четыре человека, которые вознамерились также посмотреть прорвавшейся горы и которым приказал Кидал как возможно скорее оттуда возвратиться; по чему узнал Аскалон, что оные их служители.

Пришедши в хижину, увидел Аскалон, что жили они совсем не по-пустыннически: великое довольство и уборы делали Кидала царским сыном, а Ранлия его опекуном; но из повести их услышал он совсем противное своему мнению.

— Мы, государь мой, купцы, —так начал уведомлять Аскалона Ранлий.- Славенские области- место рождения нашего на берегу реки Дуная. Я несчастный отец, а это мой сын, —говорил он, указывая на Кидала.- Мы так же, как и ты, претерпели на море несчастие, суда наши разбиты бурею, и тот корабль, на котором сидели мы с сыном, выкинуло на мель сего острова. Мы, вышед на берег, — а осталось нас только шестеро, которых ты видед всех, и ещё две женщины, которых ты не видал, и они находятся для нас служащими, — старались все соединёнными силами вытаскать всё из корабля как возможно скорее; и когда, по счастию нашему, выбрали мы из него довольно, то прибылою водою унесло его от нас в море, и мы осталися здесь жить благополучно, к великому нашему несчастию. Другой год пребываем уже на сём пустом острове и не видали ещё никакого корабля, который бы проходил мимо нас, и мы уже совсем лишилися надежды видеть когда-нибудь наше отечество. А как долг велит помогать людям, которые находятся в равном с нами несчастии, то я, наблюдая сие, могу сделать тебе у себя призрение, ежели оно тебе надобно.

Аскалон благодарил его за сие весьма холодным образом; и как объявил он, что есть нечто с ним из нужного для его содержания, то Ранлий послал тотчас с ним двух служителей, которым приказал повиноваться Аскалону и принести к нему всё то, что незнакомый прикажет.

Отсутствие его употребил Ранлий в свою пользу и, призвав к себе Кидала, просил его от сокрушённого сердца, чтобы он, как возможно, бегал сообщения с сим незнакомым.

— Я приметил, — говорил он ему, — что Аскалон не простого рода, но имеет весьма испорченный нрав и достойные всякого презрения поступки. Им обладает теперь великое смущение, и досада написана на глазах его: по чему узнаю я, что он привезён на сей остров и тут брошен без всякого сожаления. Слова его утверждают сию истину, и данный ему припас служит действительным к тому доказательством. Повествование о его похождении не имеет ни конца, ни начала, по чему догадываться должно, что выдуманное сказывал он о себе описание.

Кидал, почувствовав в себе с первого разу любовь и дружество к Аскалону, не весьма удобен был принудить себя удаляться от оного; однако по крайней мере желал следовать воле своего наставника и так против желания своего казался Аскалону диким и необходительным человеком.

Аскалон, пребывая у них более недели, не видал ни от того, ни от другого усердного к себе приветствия, чего ради наполнялся пущею злобою и выдумывал такие предприятия, которых и сам ад трепетать принужден был: но все оные остались без успеха, ибо неистовый изобретатель оных находился тогда без сил.

В некоторое время при рассветании дня сидел Аскалон на берегу острова на самом том месте, где оставили его млаконцы, смотрел в ту сторону, где Алим счастливо наслаждается прелестями Асклиады, мысленно завидовал его счастию, питал сердце своё неутолимою злобою и думал только о способах, как бы растерзать его на части и после овладеть Асклиадою; а чтобы больше прибавлялось в нём досады и огорчения, то резал ножом у себя перст и испускал кровь свою на землю. Злобное его сердце услаждалося собственною своею болезнию и готово было на всё неистовое согласиться. Когда же находился он в сём заблуждении, то увидел вдали человека, которого вид принудил его дрожать и забыть совсем ненависть к Алиму.

Образ того человека имел нечто отменитое в себе от всего смертного племени; вдали казался он больше духом, нежели человеком; тело его иногда виделось проницательным, а иногда казалось плотным; виделось временем прикрытое платьем, а иногда представлялось нагим; шёл он то по земле, то казался на воздухе; имел рост человеческий и в ту ж минуту представлялся равен высоким деревам и толст наподобие горы; затмевал собою солнце и делался меньше сильфы. Иногда вдавливал ногами в землю каменья, осыпал великие пропасти, сучья и хворост трещали под его пятами, а иногда был легче воздуха; а чем ближе подходил к Аскалону, тем больше уподоблялся человеку и, подошед к нему весьма близко, сказал:

— Встань и ступай за мною!

Аскалон сколь ни отважен был в своих предприятиях, однако столь много чувствовал в себе страху, идучи за ним, что сего никак изъяснить невозможно. Наконец пришли они к одному великому камню, который в одну минуту поднялся, как только проводник дотронулся до него жезлом, который он имел в руках; под ним означился пространный подземный ход и весьма широкая из чёрного мрамора лестница, а по сторонам на оной в разном расстоянии стояли хрустальные высокие столбы, в которых горел весьма ясно огонь и освещал собою весь этот удивительный сход. Потолок сделан был из разноцветных каменьев, который казался произведён самою природою; камни блистали в оном наподобие ярких звёзд, отчего и свет и красота в оном усугублялись.

Аскалон за проводником своим следовал по лестнице весьма долгое время; наконец сошли они на пространное место, которое совсем подобно было сходу. Земли в оном не видно было, и весь тут пол состоял из чёрного мрамора, а потолок из таких же каменьев; множество хрустальных столбов и таких же лампад со свечами представляли место сие превращённым светом. Аскалон ни конца пространству, ни числа столбам и лампадам никоим образом узнать не мог.

Между оными находилось множество людей, но они походили больше на облака или на дух, нежели на человеков, и казалось Аскалону, что никто из них не дотрогивался до полу; но что его больше всего устрашило, так то, когда увидел он сих людей совсем в другом образе: иные имели из них козьи головы, другие змеиные, третьи львиные, и так далее. Всякое безобразие на людях обитало в сем месте. Некоторые были об одной ноге и имели множество рук; у иных увидел он глаза на грудях, а руки сверх головы; некоторые ни рта, ни носа не имели, и светился у них один глаз во лбу, и так далее.

Гомалис, так назывался проводник Аскалонов, приметив в нём необычайный страх, старался всеми силами ободрить его и наполнить отважностию. В сём укреплении Аскалона пришли они к воротам, которые сделаны были из чудного металла и походили больше на угрюмую тучу, нежели на затворы.

Гомалис немедленно приказал отворить оные. С превеликим шумом отверзли, как думал Аскалон, адские двери. Как только вышли они из сего освящённого огнём обитания, то Аскалон остолбенел, и вместо великого страха вселилось в него ещё большее удивление, и он столь много изумился, что принужден был остановиться и не мог продолжать пути своего за Гомалисом.

— Что с тобою сделалось?- говорил ему проводник.- Или сей новый свет привёл тебя в столь необычайное удивление?

— Не токмо приводят во удивление все сии новости, — отвечал ему Аскалон, — но я сам себя позабываю и теряю совсем понятие моё и стройное течение мыслей; теперь вижу то, чего во всю жизнь мою увидеть бы мне было невозможно, нежели бы я мог вообразить когда-нибудь об оном!

Аскалон видел там хрустальное небо, от земли не весьма возвышенное, на котором держалось всё великое пространство вод неизмеримого моря. Все чудовища, рыбы и гады, плавающие в бездне вод, видны были сквозь сей прозрачный свод; и что всего чуднее было, то плавающие на поверхности воды всякие суда так, как вблизи, осматривать было можно; солнечные лучи проницали сквозь воду и проходили сквозь хрусталь на землю, где не весьма в отдалённом от пришедших расстоянии видны были огромные и весьма великолепные палаты, которые сделаны были из чистого и жёлтого металла, подобного золоту, но он блистал пуще оного; посередине на верху оных сидел Атлант, который имел необыкновенную величину в положении своего тела, и держал на себе весь тот прозрачный свод.

К сему зданию сделаны были весьма искусною рукою прямые дороги, которые обставлены были невысокими, но густыми деревами прекрасного и благоуханного рода, и они столь были нежны, что когда дотрогивался до них Аскалон своими руками, то оных листы свёртывались и в одну минуту блекли; на них видны были различного рода цветы, и так часто, что казалось, будто бы число цветов превышало число листьев. Вся земля покрыта была зелёною и весьма нежною травою, до которой ни сердитые вихри, ни великие дожди, ниже всякая дурная погода дотронуться не смели, а одна нежная заря орошала её своими слезами. Вдали видны были другие преизрядные здания, которые как видом, так и цветами другу другу были не подобны; ведущие к оным долины украшены были цветами, между которыми ходили различного рода большие птицы.

Когда вышли они на некоторую круглую площадь, посредине которой стояла на великолепном престоле весьма великая статуя, которая на груди, на руках, на крыльях и на ногах, — и, словом, по всему телу имела открытые глаза, которые казались живыми и находились в беспрестанном движении, — тут Аскалон увидел бесчисленное множество прямых дорог, и на конце каждой по великолепному зданию. По дорогам вдали и близко, как где случилось, прохаживались женщины великими толпами, и были все в белом одеянии; головное и другое украшение состояло у них из цветов; и когда прохаживали они мимо Аскалона и Гомалиса, то последнему весьма низко кланялись, по чему догадывался Аскалон, что проводник его в сём месте обладателем, и для того начал просить его неотступно, чтобы он уведомил его, где он находится и зачем приведён в сие сверхъестественное обитание.

Гомалис сел на лавку, приказал то ж сделать Аскалону и начал уведомлять его такими словами:

— Аскалон, когда уже определил ты не повиноваться воле богов, а следовать всегда собственным твоим пристрастиям, то сие для меня великое счастие: ты находишься теперь под моим покровительством и всё, что для тебя угодно, выпросить у меня можешь; а для Гомалиса всё в свете возможно, выключая освящённых вещей, к оным одним только прикоснуться я не смею. Не устрашись, — примолвил он, — услыша моё происхождение: я диявол и князь надо многими духами. Когда свержены мы на землю, то праотец наш Сатана разделил нам владения. Иные обитают в воздухе, другие на земле, а мне досталось обитание в водах. Сие всё, что ты ни видишь, моё подданство, и все повинуются воле моей без всякой упорности; здесь большая часть обитают духов, но суть множество и из смертных, которые пожелали отдаться воле моей самопроизвольно. Бывает некоторое время в году, что приходит на отдавшихся мне людей великая тоска и жаление о свете. Испускают они великий и отчаянный плач об отлучении от богов, и все соединёнными силами приступают к воротам и желают отсюда выйти. Тогда всё множество демонов, которых ты видел в проходе, защищают те огромные ворота, в кои мы прошли, и тем удерживают их в сём месте до определённого к наказанию их времени.

Сия статуя, — продолжал он, указывая на глаза того чудовища, — послана ко мне из ада и дана подмогою власти моей и силы. По ней узнаю я, что делается в моём владении, и она всё, что я ни вздумаю, представляет; в доказательство тому увидишь ты теперь опыт.

Потом сказал он громким голосом:

— АСКЛИАДА!

В одну минуту сделалась из той статуи супруга млаконского обладателя.

Аскалон, увидев сие, пришёл в великое удивление, вскочил и бросился пред Гомалисом на колена и начал его просить, чтобы он неизъяснённым своим могуществом призвал действительную Асклиаду в сие место, за что обещал всегда исполнять его волю и быть послушнее всех из его подданных, — одним словом, совсем отдавался во власть демона Гомалиса.

Князь духов обещался ему сие исполнить и хотел отдать в руки его Асклиаду с тем уговором, ежели Аскалон поклянётся Сатаною и всем адом и даст ему рукописание своею кровию, и потом что он ему прикажет, то Аскалон исполнит. На всё согласился сей неистовый злодей и следовал за Гомалисом для исполнения своего обещания.

Пришли они в то великолепное здание, и там на месте заклятия отрицался Аскалон богов и своих родителей и после дал на душу свою рукописание. Возрадовался тогда ад, и все бесы торжествовали в сие время; после положили на него печать со изображением и с именем Сатаны.

Гомалис, окончив сие радостное для себя дело, поручил исполнить ему первое такое приключение.

— Слушай, возлюбленный мой Аскалон, — говорил он ему, — те люди, с которыми ты теперь обитаешь, суть не купцы. Кидал владетель некоторого города, подле границы китайской, который называется Омар, а Ранлий первый министр того государства и опекун Кидалов.

Артаира, мать сего владетеля, ещё при жизни мужа своего, храброго государя Клаига, влюбилась чрезвычайно в своего сына и желая совокупиться с ним плотски, но страх и позорная молва удерживали её от того до самой смерти Клаиговой; а теперь, когда уже не опасается она власти мужней, то положила непременно исполнить своё желание. По смерти отца своего сел Кидал на родительском престоле, и первое, к великому своему беспокойству, приметил в матери своей сию порочную к себе страсть и, размышляя очень долго сам с собою, предприял не открывать того никому, а как возможно стараться самому отвратить родительницу свою от сей презренной всеми любови.

Артаира, под видом советования своему сыну, посещала его каждый вечер, старалась всегда в такое время, в которое был уже он на постели. Кидал весьма долгое время пренебрегал сие неистовое предприятие матери своей и укорял её беззаконием, устрашал за сие божеским гневом и всем адским мучением. Наконец внезапно почувствовал в себе слабость и узнал, что и в его сердце вселилась сия порочная страсть, и в одно удобное к тому время едва воздержался от сего непростительного греха; ибо Артаира, оставив всякую благопристойность, была перед ним весьма дерзкою.

Кидал, увидев, что сил его недостаёт к воздержанию, открыл сие Ранлию, которого строгая добродетель и весьма просвещённый разум тотчас изобрели средство к утушению сего неистового пламени в двух единой крови сердцах. В тот же самый вечер сел он на корабль, к чему пригласил и Кидала, и, так приехав на сей остров, остался тут воздерживать Кидала от такого греха, который никогда без наказания не останется.

Артаира теперь в великом отчаянии и прилагает все силы, чтобы найти своего сына ко исполнению своей страсти. Ранлий живёт под покровительством богов, и добродетель его столь велика, что мы, сколько ни стараемся, никак не можем её поколебать; он уже почти отвратил Кидала от той страсти и теперь старается привести его к большему почитанию богов. Остаётся весьма короткое время, в которое можем мы ещё искусить Кидала; без Ранлия согласится он на требование материно. Сей грех весьма редко случается на свете, и для того, кто доведёт из нас смертных ко оному, тому бывает великое награждение от князя всех духов.

Аскалон понял из сего описания, какая услуга надобна от него Гомалису, ибо он ни о чём больше не помышлял, как о злодействах и смертоубийствах.

— Я догадываюсь, — сказал он князю духов, — надобно тебе, чтоб я убил Ранлия, для того что вам к нему прикоснуться не можно. Сие в угодность твою охотно я исполню и обещаю, что завтрашний день увидишь ты меня в сём месте с головою незнакомого мне чужестранца.

Гомалис был тем весьма доволен и приказал вывести Аскалона на поверхность острова.

Сей злодей человеческого рода ещё при первом свидании старался узнать, имеют ли великую преданность к Ранлию его слуги и с охотою ли они повинуются его власти, и узнал, что они поневоле пребывают заключены на сём острове и принуждены претерпевать всё, лишася своих родителей, жён и знакомых и оставив детей и домы. Итак, обнадёжил их своею милостию, обещал наградить каждого и дать им свободу, уверил, что отвезёт их в отечество, и тем склонил каждого на свою сторону.

Как солнце стало уклоняться и ночь готова уже была взойти на небеса, Ранлий, которого рок вёл уже к концу его жизни, пригласил с собою Аскалона и пошёл в некоторое приятное место с оным прогуляться. Намерение его состояло в том, чтоб дать наставление Аскалону к исправлению зверского его нрава и весьма вредных склонностей.

Пришед во уединённое место, только что хотел было он произнести похвальное своё намерение в действие, но неистовый Аскалон предупредил его желание и, выхватив весьма поспешно свой меч, лишил невинного и добродетельного Ранлия жизни. И как только отрубил ему голову, то нечаянно увидел, что пристали к острову и весьма близко к тому месту, где он находился, два большие и военные корабли; с оных воины выскакали весьма поспешно на берег и рассеялись по всему острову. Те, которым случилося напасть на Аскалона, подхватили его и тотчас представили к некоторой женщине, которая была весьма прекрасна и одета в воинскую одежду; она шла ещё тогда с корабельной лестницы, поддерживаема двумя храбрыми воинами. Как скоро увидела Аскалона, обагрённого кровию и держащего в руках голову.

— Увы, милосердые боги!- возопила она тогда отчаянно.- Не накажите меня ещё большим несчастием, которого уже сил моих сносить недостанет!

Потом приблизившись к нему весьма робкими стонами, спрашивала:

— Скажи мне, незнакомый, государь ты или подданный, варвар или законный отмститель умерщвлённому тобою человеку?

— Государыня моя, —отвечал ей Аскалон, — ты не имеешь никакого права требовать отчёта в моих делах. Подданные твои воины поступали со мной весьма дерзко, за что или они, или ты претерпишь достойную месть; не думай, что я бессилен и не в состоянии отмщевать тому, кто весьма нагло со мною поступает, чему в доказательство служит держимая мною голова; всякий не избежит сего рока, если дерзнёт отнять у меня данную мне от богов волю.

Сии произнесённые Аскалоном слова показались Плакете, так называлась сия женщина, отчаянного и находящегося ещё в ярости по отмщении человека, чего ради предприяла было она обойтись с ним как возможно ласковее. Но в самое это время пришли несколько из воинов и объявили ей, что нашли они ещё пять человек на сём острове и двух женщин, им служащих. Потом увидели идущего к себе Кидала, и как узрел он в руках Аскалоновых голову, то тотчас узнал, что оная отнята была у его опекуна. В одну минуту прослезился и начал весьма неутешно плакать; в сей злейшей горести не мог произносить слов, чтоб уведомиться о несчастной судьбине Ранлиевой. Наконец собравшись несколько с силами, упал на плечо к Аскалону и говорил ему следующее:

— Скажи, любезный мой друг, какие варвары приехали на сей остров, и сия прекрасная женщина, которая, думаю, повелительница над оными, мне кажется, превосходит лютостию своею всех свирепых зверей на свете. Неужели сей незлобивый и добродетельный муж Ранлий при первом свидании приключил ей столько досады и огорчения, что она велела отнять у него жизнь таким мучительным образом? Праведное небо! На что ты в такое прелестное тело вложило варварскую душу, что ни леты, ни смирение, ни добродетель, которую имел в себе мой предводитель и питомец, не могли привести её к сожалению о нём!

Так, сударыня, — продолжал Кидал, обращался к Плакете, — называю тебя тиранкою и вместо обыкновенного к вашему полу почтения и преданности чувствую омерзение и отвращение за учинённое тобою зверство.

Плакета, слушая сии слова, пришла в превеликое удивление и ожидала на оный ответа от Аскалона, которого ни стыд, ни совесть тогда не трогали, и он весьма спокойным образом говорил Кидалу сие:

— Я удивляюсь твоему малоумию и приписываю его не иному чему, как молодым твоим летам и не созрелому ещё разуму; вместо чувствуемой тобою печали и ненависти должен ты благодарить Ранлиева убийцу. Боги вручили тебе правление народом, о котором должен ты иметь всякое попечение, но вместо оного бросил престол, последуя сему грубому и своенравному старику, заключил самопроизвольно себя на сем острове, предпочёл неволю- короне и сделался из самовластного господина- слугою; или ты не представляешь никогда, что разоряются твои подданные, утеснены будучи, может быть, каким-нибудь налогом или неправедною войною; терпят жестокие гонения, лишася своего защитителя и покровителя; может быть, всякий день проливают слёзы, ожидая твоего к ним возвращения; а ты столь жестокосерд, что никогда о них и помыслить не хочешь, за что, конечно, получишь ты от бога и от природы жестокое наказание. Уехал ты сюда для воздержания себя от некоторой известной тебе и мне порочной любви. Сие глупое намерение достойно смеха и должно предприято быть закоренелым в старых людях своенравием. Не мог ли бы ты воздерживать себя, владея народом, и мне кажется, что удобнее можно преодолеть себя тогда, когда великие дела занимают больше твой разум и почти выгоняют из памяти всякое пристрастие. Я убил Ранлия, ненавидь меня, а к сей незнакомой героине имей должное почтение, ибо мы оба не знаем ещё её сложения.

Плакета не говорила тогда ни слова, ибо она не знала ни малейшего происхождения сего дела; однако видя незнакомого Кидала в неутолимой печали, старалася всеми силами воздерживать его от оной; но все её старания не имели ни малейшего успеха. Кидал отдался отчаянию и, не говоря ни слова Аскалону, пошёл в своё жилище и там хотел оплакивать своего добродетельного друга, а Плакета приказала воинам своим похоронить тело, о котором не знала она ничего, и следовала весьма поспешно за Кидалом. Пришед к нему, нашла его лежащего на постеле в великом отчаянии, чего ради, не желая беспокоить, призвала к себе его служителей и уведомилась обстоятельно, кто он таков и для чего живёт на сём пустом острове.

Ночь находилась уже в полной силе, и для того Плакета пошла для успокоения своего на корабль, а подле Кидала оставила своих телохранителей и приказала, чтобы оные соблюдали жизнь его со отменным рачением. Пришед туда, хотела она отдаться приятному сну, ибо время уже оное наступило; но вместо чаемого покою начали разные воображения терзать её сердце, стройное течение её мыслей пришло в великий беспорядок; некоторая тоска вселилась в грудь её и начала помалу развращать её разум. Думала она весьма крепко, но о чём, того сама не понимала. Похвальное намерение, для которого ездила она по свету и приехала на сей остров, начало нечувствительно исчезать из её понятия, все предприятия и расположения в её разуме потухли, и оставалась одна только тень оных. Нежное её сердце почувствовало потом совсем неизвестную Плакете жалость, победоносные глаза наполнилися слезами и против воли орошали прекрасное лицо её.

Сие приключение привело её в некоторую робость, и для того встала она с постели и позвала к себе Брамину, как участницу своих тайн и верную другиню; и когда начала рассказывать ей о чувствуемом ею теперь непонятном беспокойстве, то в одну минуту жаркая кровь в ней взволновалась, стыд покрыл её прекрасный образ, и она, не окончив, легла спать на постелю. Добродетельная Брамина проникла тотчас сию тайну и, будто совсем оной не понимая, сказала Плакете, что, может быть, претерпенное ею беспокойство тому причиною, советовала ей, как возможно, успокоиться и уверяла, что поутру всё оное пройдёт.

Плакета не отвечала ей ни слова и лежала, прикрыв шись подушкою; чего ради Брамина оставила её в покое, или, лучше, ещё в большем прежнего беспокойстве, в котором находилась она всю ночь. При рассветании дня несколько забылась сия беспокойная государыня и лишь только затворила свои глаза, то мечталось ей, будто Кидал в великом отчаянии, сожалея о своём предводителе, хотел заколоть себя кинжалом, чего столько испужалась Плакета, что в ту ж минуту проснулась. Сердце её трепетало, и наяву уже лишалась своих чувств. Пренебрегая всё, хотела бежать к нему сама и уведомиться о его судьбине; но образумясь несколько, узнала, что сие порочно и не похвально; хотела послать Брамину, но стыд воспрепятствовал ей произвести и сие предприятие в действо.

В сём случае узнала она причину своего беспокойства, с великим прискорбием сожалела о потерянии своей вольности, сетовала о своём беспокойствии; но в самое это время чувствовала некоторую в себе радость, которая против воли её обладала её сердцем. Сие следствие вкореняющейся в сердца наши любови рассеивало её разум и приводило мысли совсем в непонятное ей движение, всякое воображение в её разуме имело окончанием предмет, недавно ею овладевший. Все предприятия, желания и самое сердце прилеплены были к прекрасному образу Кидалову. Напрасно старалася Плакета, не известись о нём, уехать с острова. Всё влекло её увидеться с оным, но неслыханное доселе в женщинах мужество преодолело её желание.

Она послала одного из своих воинов привести на корабль оставленных у Кидала телохранителей, которые, пришед, объявили ей, что Кидал не столько уже чувствует отчаяния и приходит помалу в прежние свои чувства. Плакета, укрепив своё сердце и собрав почти уже все потерянные силы, приказала поднять парусы и поехала от острова, оставила Кидала; но любови к нему оставить ей было невозможно, которая поминутно возрастала в её сердце.

По малом забвении, когда отворил плачевные глаза свои Кидал, то первое предприял возблагодарить незнакомую героиню за оказанное ею об нем сожаление. Пошёл он на тот берег, подле которого стояли корабли, и как увидел, что оных уже нет, то вздрогнул необычайно и пришёл в великое удивление; сердце его в то время тронулось и облилося кровию, как сам он сие чувствовал. Первое, вообразились ему весьма живо все прелести ушедшей Плакеты, начал он воображать её поминутно, и чем больше думал, тем становилась она приятнее и вкоренялась больше час от часу в его прельщённые мысли. Время удаляло Плакету от острова и умножало в сердцах сих двух любовников начавшуюся внезапно страсть.

Кидал вдруг поражён был двумя нечаянностями, то есть великим сожалением и ещё больше того любовию: чего ради находился уже совсем неспособным сносить уединения. Он возвратился домой совсем не с теми мыслями, которые имел, вышед из оного. Печаль его о Ранлии начала уступать место любви, сетование его исчезло, и родилась на место оного великая задумчивость.

Три дни не говорил он со своими служителями и находился в таком глубоком смущении, что они отчаявалися видеть его живого. В четвёртый день, когда находился он в таком месте, на котором имел первое свидание с Плакетою, и простирая плачевный свой взор в пространное море, увидел нечаянно сражение между собою двух морских чудовищ, которые, поражая друг друга, приближались к острову; и когда приближились весьма близко к оному, то дельфин победил своего неприятеля, который очень скоро скрылся во глубину и больше уже не показывался.

Кидал уверен был действительно, что дельфины не допускают утонуть человеку и выносят из моря на твёрдую землю. Не отпуская его далеко от берега, бросился с горы в воду. Дельфин, озрясь тотчас назад, увидел, что человек бьётся между волнами, возвратился и, посадя к себе на спину, поплыл к той стороне острова, где находилась мель и можно без всякого препятствия взойти на берег, и тут хотел оставить Кидала; но он не сходил со спины его и держался за оную весьма крепко, по чему узнал дельфин, что человек сей не хочет быть на этом острове, и так пустился с ним в пространное и неизмеримое море.

Аскалон по ушествии от него Кидала пошёл к тому камню, под который сходил с Гомалисом, и там ожидал к себе князя духов, держа в руке голову невинного человека, которую принёс он жертвою демону. Гомалис немедленно вышел к нему из водяного ада и, приписав ему достойную похвалу за весьма важную услугу, говорил:

— За сие дам я тебе Асклиаду, и ты что хочешь, то можешь над нею сделать. Вот тебе перстень, — продолжал он, подавая оный Аскалону, — в нём обитает дух, который будет тебе послушен только в том, что принадлежит до Асклиады, а в прочем власти твоей более повиноваться не будет; меня же больше ты не увидишь до тех пор, покамест судьба не лишит тебя жизни; с Кидалом что воспоследует и что учинит Артаира- я это знаю, и открыть тебе мне оного невозможно; голову сию похорони ты вместе с телом и после предпринимай всё, что тебе угодно, только опасайся каяться в том, что ты дал мне рукописание: ибо прежде ещё определённого окончания твоей жизни заключу тебя во ад на все неизъяснённые мучения. Прощай!

Выговорив сие, Гомалис исчез, а Аскалон пошёл положить голову к телу, и когда сие исполнил, то, пришед в Кидалово обитание, нашёл слуг его в жестокой печали и погружённых в слезах. Они объявили ему, что государь их пропал, и думали, что какой-нибудь зверь поглотил его живого. Аскалон, памятуя слова Гомалисовы, обнадёживал их, что он жив, и прилагал старание целую неделю для сыскания его; ибо он не ведал, куда скрылся Кидал, а как в сие долгое время не мог найти его, то и подумал, что Плакета каким-нибудь тихим образом увезла его с собою.

Оставив попечение о сыскании Кидала, предприял стараться, каким бы образом приехать ему на остров Млакон: чего ради пришед в уединённое место и отвязав от талисмана данный ему Гомалисом перстень, надел его на руку и увидел пред собою человека, который готов уже был исполнять его повеления.

— Слушай, мой друг, — говорил ему Аскалон, — мне надобен корабль для отправления в Алимово владение.

— Завтра оный будет к сему острову, — отвечал ему дух, — ибо по повелению Гомалисову некоторые мореходцы потеряли на море путь; они заедут завтра сюда, и я должен быть проводником их. Ты, Аскалон, делая меня человеком, должен перстень этот иметь на руке; а если где не должно мне быть, то снимай его и привязывай к талисману, тогда я видим не буду.

Аскалон благодарил его за сие уведомление и, возвратясь к Кидаловым служителям, приказал им готовиться к отъезду.

Поутру проснувшись, увидели они пришедший корабль, и начальник оного, пришед к ним в обитание, просил от них помощи и показания дороги. Аскалон обещал ему сделать сию услугу, а в воздаяние за оную просил, чтобы он отвёз его на остров Млакон. Мореходец с радостию к тому обязался, и начали потом приготовляться в путь. Корабельщики починивали на судне снаряды, запасались свежею водою и радовались, что имеют нужду сыскать потерянный путь.

Служители носили их имение на корабль, готовили место Аскалону, так, как своему повелителю, и ожидали нетерпеливо пришествие его на оный; а он в уединённом месте располагал вредное своё предприятие и усердно старался о произведении своего злого намерения в действо, и как начал думать, что весьма хорошо расположил свои мысли, то пришёл на корабль и приказал оный отвалить от берега.

В четвёртый день их путешествия, в которые во все дул им благополучный ветер, увидели они корабль, брошенный на мель и почти совсем повреждённый. Аскалон посылал туда на малом судне, и приехавшие объявили, что корабль тот стоит пятый месяц на сём месте и люди на оном съели все свои припасы, а теперь бросают жеребьи и едят того, на которого падёт сие несчастие.

Аскалон поехал сам на тот корабль, и когда вступил на оный, то люди, которых уже весьма мало осталось, бросились к нему и, упавши пред его ногами, просили избавления, которых приказал он перевести на свой корабль; потом, ходя по каютам, нашёл в одной сидящего мужчину и держащего на коленах своих прекрасную женщину, которая казалась при последнем уже издыхании. Мужчина назывался Менай, а женщина Ливона, как после уже о том узнали. Менай сидел бесчувственный и смотрел на Аскалона недвижимыми глазами; у Ливоны во рту был его рукав, который столь крепко сжала она своими зубами, что насилу вынять у ней оный могли.

Аскалон, не сжалясь над нею, но почувствовав скотское желание, предприял, как возможно, стараться о приведении её в хорошее состояние, послал на свой корабль за припасами и велел весьма скоро изготовить хорошее кушанье. Между тем, как оное готовили, терзался сей неистовый зверь ревностию и в одну минуту вместо ожидаемой милости возненавидел он Меная как своего соперника и приказал одному из своих воинов или служителей, взяв несчастного Меная, отвезти от корабля далее и там бросить его во глубину.

Приказание его немедленно исполнено, и сей несчастный человек, хотя уже был без чувств, однако когда вели его с корабля, то думал он, что подают ему руку спасения и избавляют от голодной смерти; на утомлённых глазах его благодарность была написана, и он целовал руки у тех воинов, которые вели его на погибель, ибо говорить уже он не мог и только возводил глаза на небо, прося, может быть, у него милости и покровительства своим избавителям. Но сия его надежда, и с жизнию вместе, кончилась в скором времени, ибо бросили его без всякого сожаления во глубину морскую.

Аскалон, неусыпно стараясь о излечении Ливоны умеренною пищею, которую сам давал ей своими руками, привёл её в некоторое чувство. Она начала уже иметь движение и получила стройное течение своих мыслей; в скором времени начал клонить её сон, и Аскалон не мешал ей успокоиться несколько; а сам в то время приказал сносить с корабля сего на свой всё то, что находили они для себя надобное и нужное.

Ливона по малом времени проснулась и спрашивала у незнакомой женщины, которая сидела подле неё и которая привезена была с корабля Аскалонова для услуг её, куда отлучился от неё Менай, жив ли он и может ли она его увидеть. Малка, так называлась служительница Кидалова, отвечала ей, что она об нём ничего не знает, а думает, что он перевезён на их корабль, куда и все пересажены люди.

Потом уведомила она Аскалона, что Ливона проснулась, который, нимало не медля, пришёл к ней и с помощию других перевёз её на свой корабль, где приказал почитать отменною честию; и как все взятые с разбитого корабля люди несколько оправились, то Аскалон приказал продолжать свой путь, которому был проводником дух, данный ему от Гомалиса.

На другой день сего их путешествия Ливона получила почти уже все потерянные силы, просила неотступно Аскалона, чтобы он позволил ей видеться с Менаем, о котором уверяли её, что он жив и находится в пользовании лекарском, для чего увидеться с ним никоим образом было ей невозможно. Неистовое сердце Аскалоново находилось тогда в великом удовольствии, и он радовался безмерно, что предвидел опасность и избежал страшного для себя совместника; однако не хотел ей объявить об оном до тех пор, покамест придёт совсем в своё здоровие, ибо опасался, чтоб не преселилась она в царство мёртвых, услышав о смерти своего мужа.

Наконец, когда пришла в совершенное излечение Ливона, тогда Аскалон уведомил её, что мужа её не стало и сколько ни старались о его исцелении, только было всё напрасно. Услышав сие, упала Ливона без чувства на постеле, потеряла живой образ и казалась мёртвою. Все бросились помогать ей и усердными стараниями привели опять в чувство.

— Так тебя уже нет, возлюбленный мой Менай!- говорила она, образумившись.- И я уже никакой не имею надежды увидеться с тобою! Немилосердое небо, на что ты дало жизнь, когда отняло у меня мужа и любовника! Я для него жила на свете, а теперь жизнь моя такое для меня бремя, которого сил моих сносить недостанет. Власть твоя была возвратить мне ненадобное здоровье, а моя теперь воля- прекратить несчастные дни моей жизни.

Выговорив сие, бросилась она опять в постелю, будучи объята великою печалию. Аскалон не знал, что делать и как воздержать её от сей чувствуемой ею горести, чего ради рассудил за благо оставить её на время в покое.