Веселитская Лидия Ивановна
“Женский сборник в пользу ялтинского попечительства о приезжих больных…”,
М., 1915
Воронье пугало.
(Сказка.)
Белобрысый курносый Егорка, подметая садовую дорожку, ворчал на свою метлу:
— Что с ней сделаешь? Совсем негодящая!
Метла и правда была прескверная; жидкая розга свернулась на бок, а два-три прямо торчащих прутика царапали дорожку без всякого толку.
Метла и сама знала, что она никуда не годится. И курносый Егорка, и отец его, толстый дворник Степан, достаточно часто высказывали ей это. Сначала она огорчалась своей негодностью и робела перед другими метлами, особенно перед одной из них,– перед солидной метлой с пучком крепко связанных жестких прутьев. Та мела так чисто, что нельзя было не уважать её за это.
Негодная метла старалась подражать ей, но только больше еще трепалась и кривилась. Это была, может быть, и не её вина. Такие уж плохие прутики попались неумелому человеку, который ее связывал. Надо было мести двор и дорожки. Всем это было легко, а ей и трудно, и не по сердцу. Смущали ее и мелкия букашки, торопливо уползавшия при её приближении или с отчаянием путающияся в её прутьях. Надо было круто бороться с пылью и сором, а легко ли это?
Окончательно убедившись в её негодности, дворник закинул ее в самый темный угол чулана.
“Слава Богу!– подумала негодная метла.– Теперь по крайней мере меня оставят в покое. Не могу мести, сил нет. И где мне, слабому, безобразному помелу, тягаться с другими, с настоящими метлами? Нет, уж лучше зарыться, забиться, спрятаться и тихо мечтать в своем уголочке”.
В противоположном углу чулана, чинно выстроившись по стенке, стояли три крепкия метлы, две швабры, две лопаты и веник.
Они разговаривали между собой, с нескрываемым презрением поглядывая на негодную метлу, робко забившуюся в пыльный угол.
— Бедняжка, — говорила с состраданием бледная мягкая швабра.– Тяжело, должно быть, чувствовать себя выброшенной!
— Очевидно, она заслужила это, — сказала толстая, жесткая метла, — даром никого не бросают.
— Она жалела пыль и сор,– насмешливо заметил веник.
— А вот посмотрим, пожалеют ли теперь ее пыль и сор,– с негодованием воскликнула жесткая метла.– Розгу свою даю на отсечение, если эта сорная куча не завалит ее в несколько дней так, что от неё и следа не останется. И поделом! Жалеть пыль и сор! Это возмутительно!
— Душечка, да чем же она виновата,– снова вступилась мягкая швабра;– так уже плохо ее связали.
— Подите, пожалуйста. И нас с вами не боги связывали, а те же люди. Однако метем себе, делаем свое дело!
Негодная метла слушала эти речи и все глубже забивалась в свой пыльный угол.
Долго пролежала она в чулане. Каждое утро отворялась его дверь, впуская рослого, плечистого Степана или Егорку. На мгновенье в чулан врывались солнечные лучи и струя свежого воздуха.
Метлы и швабры уходили на работу, потом возвращались и, отдыхая у стенки, рассказывали друг другу о том, что видели и слышали нового.
Негодная метла лежала в углу и мечтала. Но понемногу ею начинала овладевать тоска.
“Конечно,– думала она,– дремать и мечтать лучше, чем мести двор. Но неужели же я уж так решительно ни на что не годна? Неужели вся жизнь моя пройдет в углу этого темного чулана? Неужели права жесткая метла, и весь этот сор, который я щадила, не пощадит меня, завалит и схоронит заживо?
И ей мерещился сад, в котором недавно еще она подметала дорожки. Тогда ей было тяжело, потому что ее волочили вниз головой и заставляли мести, но если б ее бросили в саду!.. Ах, зачем она метла и только метла! Если б можно было вернуться в тот же сад, но не помелом, а стройной калиной, зацвести, зазеленеть, протянуть во все стороны молодые, свежия ветки… Или маленьким жаворонком вспорхнуть, унестись высоко, высоко, заливаясь звонкой песней… И, кружась, нестись все выше и выше, и все петь и петь без конца!..
Так мечтала негодная метла, лежа в сорной куче. Неожиданно в чулан заглянул огородник в сопровождении Егорки, который указал ему выброшенную метлу. Огородник поднял ее, стряхнул с неё насевший и приставший сор и унес ее из чулана.
Метлы были в недоумении и не знали, что и думать об этом.
— Всего, всего хорошего!– успела прошептать уносимой метле бледная швабра.
— Искательница приключений!– пустил ей вдогонку веник.
Толстая, жесткая метла молча смотрела на виновницу переполоха. И только, когда Егорка запер за собою дверь и в чулане снова стало темно, она промолвила с достоинством:
— Слава Богу, что с нами, с порядочными метлами, не случается ничего необыкновенного. Прошу покорно, уносит тебя неведомо кто, неведомо куда! Каково это должно быть порядочной метле? Добром несчастная не кончит!
А негодная метла не помнила себя от счастья, вырвавшись из чулана. Огородник, сопровождаемый Егоркой, сломившим себе по пути две хворостины, нес ее через тот самый сад, в котором она раньше подметала дорожки. Но сад разросся, переменился. На деревьях, которые она помнила покрытыми нежными белыми цветами, теперь блестели красивые и черные вишенки, на яблонях наливались и зрели яблоки.
Из сада вышли на огород. О, какой простор! Сколько солнца, сколько света! Далеко, далеко тянулись зеленые грядки, а на краю огорода белела уютная, соломой крытая хатка, окруженная высокими подсолнечниками. За хаткой и за речкой круто поднималась темно-зеленая высокая гора, на вершине которой стояли два старые ветряка и вертели крыльями.
Огородник и Егорка сели между грядками, привязали к метле хворостину и на приготовленный остов стали надевать человеческое платье. Они нарядили метлу в ярко-красную рубаху, в лохмотье старой свитки, а к покривившейся розге, изображающей голову, прикрепили потертую шапку. Метла неожиданно преобразилась в пугало. Огородник и Егорка поставили ее на огороде и ушли.
Негодная метла не могла не видеть, что все на огороде смотрели на нее уже не с презрением, а с недоумением и с любопытством…
Птицы, отлетевшия в тревоге, защебетали особенно громко и оживленно.
— Новость! новость! новость!– торопливо зачирикали воробьи,– на огороде стоит человек в черной шапке и красной рубахе.
И, слыша это, все спешили взглянуть на странного, неподвижного человека.
Нарядная капуста, душистый укроп, пышные, стройные кусты пшенички, и картофель, и лук, и свекла, и огромные желтые подсолнечники, и махровый пестрый мак,– все тянулось и поворачивалось, чтоб взглянуть на пугало.
И там дальше, где весело и дружно вился зеленый горох, обнимаясь, сплетаясь и разбегаясь по высоким тычинкам, и там говорили о человеке в шапке; слыша оживленный говор гороха, толстые тыквы с важностью выглядывали из-под сверкающей на солнце рамы парника; а за ними тянулись и маленькие огурчики, притаившиеся под мягкими зелеными листьями.
— Новость! новость! новость!– чирикали воробьи.
Ближайшия к огороду фруктовые деревья тоже присматривались к пугалу, приветливо кивая ему зелеными ветками.
— О, какое чудное пугало! Какое пугало!– прошептало молодое и наивное вишневое деревцо, волнуясь и блестя своими черными вишенками.
— Чудное, чудное пугало!– подхватили хором её соседки и так восторженно закивали тонкими веточками, что на дорожку так и посыпались спелые вишни.
— Вот в мое время,– сказала старая кривая яблоня,– в мое время стояло у нас на огороде пугало; так на нем была надета рогожа! Это было настоящее пугало! А это что-то ярко, некрасиво!
Под соломенной крышей хатки тихо ворковали голубь и голубка.
— Новость! новость! новость!– пролетая мимо, чирикали воробьи.
— Слышишь, голубка, как они звонко щебечут?
— Слышу, голубчик.
— Кажется, что-то случилось на огороде?
— Ах, что нам до огорода,– сказала голубка.
Мотыльки и стрекозы, взглянув на новое пугало, полетели дальше и рассказали о пугале зеленым вербам, густо разросшимся по берегу речки. И, склонясь над холодными струйками, вербы шепнули им:
— На огороде поставили новое пугало!
Струйки засмеялись, и резвая речка, пенясь и прыгая с камня на камень, быстро помчалась, унося далеко, далеко весть о новом пугале.
Под горой, на другом берегу речки, в густой чаще лопуха и бурьяна, сидела змея. Подслушав шопот верб и журчанье струй, она подняла такой громкий и пронзительный свист, что снизу доверху все на скале разом зашевелилось, засуетилось. Из трещин, из норок повыползли гадюки, кроты и ящерицы, стараясь разглядеть новое пугало.
— Видели?– спросил один толстый, важный крот другого, такого же важного.
— Видел,– отвечал тот, щурясь,– то-есть видел, что все это выдумки. Ничего там нет.
— Совершенно верное замечание, — согласился первый.– Но славно все-таки свистела змея!
— Жаль только, что из-за пустяков.
— Да уж, подумаешь, из-за чего только добрых людей беспокоят!– проворчала маленькая ящерка, ускользая в темную норку.
Тем не менее весть о новом пугале долетела и до вершины горы. Старые ветряки, стоявшие так высоко, так недосягаемо высоко, что, казалось, касались неба своими крыльями, благосклонно и приветливо взглянули вниз и тихо проскрипели:
— Видим, видим новое пугало!
Вот какой чести удостоилась негодная метла!
Это был счастливый и памятный день в её жизни. Он прошел, но за ним последовал ряд безмятежно счастливых дней. Хорошо было жить под открытым небом, среди моря зелени. Безобразие негодной метлы уже не смущало ее; она была ведь уже не метлой, а пугалом, сторожившим чудный огород и удостоившимся человеческой шапки. И, не робея и не смущаясь, пугало стояло на виду у всех, простирая красные рукава над вверенным ему огородом. Оно смотрело и на огород, и на солнце, на небо, на старые ветряки, стоящие на вершине горы, но охотнее всего смотрело оно в свой любимый уголок сада. На площадке, в конце прямой аллеи, в тени старого развесистого каштана стояла скамейка. И каждое утро няня Куша и няня Ириша приводили сюда маленьких Яшу, Гришу, Мишу, Лелю и Лилю. Дети приносили с собой игрушки, совочки и лопаточки. Около скамейки лежала куча песку. Няни садились на скамейку, а дети играли песком, насыпали его лопаточками в тачки, втыкали в песок зеленые веточки, смеялись и бегали на солнышке. А воронье пугало смотрело на них издали и радовалось.
Как-то, вглядываясь в глубину сада, воронье пугало увидело своего старого знакомого, курносого Егорку, подметавшего прямую аллею. Окончив работу, Егорка пришел на огород, поровнявшись с пугалом, бросил свою метлу на землю, а сам исчез в высоких кустах зеленого гороха, где принялся лакомиться созревшими стручьями.
Метлы узнали друг друга.
— Здравствуйте,– сказало воронье пугало,– вы, вероятно, не узнаете меня?
— Нет,– сказала жесткая метла,– узнаю, несмотря на ваш странный наряд.
— Вы все так же хорошо работаете?
— Да, работаю,– не всем же торчать на огороде и зевать в небо, распустив рукава.
— Но ведь я сторожу огород,– скромно заметило пугало.– И мне это больше по сердцу, чем лежать в чулане.
— И в чулане не худо. Я так очень довольна, что, поработав на совесть, могу отдохнуть и укрыться в чулане. А вы думаете долго простоять здесь? Под открытым-то небом ведь не круглый год хорошо. Вы этого видно не понимаете, хоть и надели на вас шапку. Шапка-то не крыша. Счастье ваше, что до сих пор стояла хорошая погода; а вот как налетит гроза да потреплет вас хорошенько, вспомните и о чулане. На вашем месте я желала бы вернуться в чулан. Ну, постояли, показали себя и довольно. Уж, конечно, лучше окончить жизнь в чулане, чем Бог знает где. Однако прощайте, мне пора,– прибавила она, увидав возвращающегося Егорку.
Был жаркий, жаркий день. В небе ни облачка, но воздух душный и тяжелый. Истомленные жарой деревья поникли ветвями. И в саду и в огороде было полное затишье; только и слышно было, как от времени до времени падали с легким стуком на землю созревшия яблоки. Резвая речка совсем обмелела и высохла. Только змея страстно журчала в густой чаще бурьяна да на скале дружно стрекотали кузнечики.
Ни малейший ветерок не играл рукавами вороньего пугала. Оно стояло так же недвижно, как и старые ветряки наверху скалы. Пугало смотрело на свою любимую скамейку под каштаном. Дети были там, но не могли играть песочком: им было слишком жарко; они томились и жаловались на зной, а няни поглядывали на небо, которое понемногу стало заволакиваться тучами.
Вот туча заволокла и солнце. Потемнело, и где-то далеко, далеко за горами глухо прокатился первый удар грома. Подул легкий ветерок, и, задрожав, зеленые ветки зашептали с беспокойством:
— Идет гроза!
Няни забирали детей и игрушки и спешили добраться до дому. Вот из-за горы показалась страшная, недобрая серо-желтая туча, а навстречу ей поднималась другая, темная, еще более зловещая. Поднялся вихрь, крутя песок и сухия ветви. Ветряки завизжали, заскрипели, замахали крыльями. Все грознее треск громовых ударов, все чаще и чаще вспыхивают молнии. Деревья низко гнулись, трепеща всеми листочками. И вдруг, как бы не в силах дольше сдерживаться, хлынул дождь, обильный, оглушительный.
От порыва дождя и ветра воронье пугало пошатнулось. Ветер трепал его лохмотья, сорвал с него шапку и далеко унес ее. А дождь все лил и лил. Дорожки сада превратились в сплошные лужи, в которых вскакивали пузыри.
“Дома ли дети?– думало оглушенное пугало, — добежали ли?..”
Деревья гнулись и скрипели, яблоки так и падали, но стук их уже не был слышен в общем реве бури. Грозно покрывая шум дождя и ветра, с треском и грохотом прокатывались громовые удары.
Измокшее, истерзанное пугало стояло, трепеща и шатаясь, пока новый порыв ветра и усилившийся ливень не повалили его на землю.
“Где я? Что со мною?– думало пугало.– Кто же будет сторожить огород? Где моя шапка?.. Нет уже ни шапки, ни солнца, ни огорода… Верно, конец. Везде вода. Хорошо птицам: они разлетелись и укрылись. Если б я могла вспорхнуть и полететь!..” Последнее желание негодной метлы исполнилось. Сильный порыв ветра подхватил ее и помчал далеко. Она летела через грядки, через лужи, то кружась, то останавливаясь, и наконец упала в канаву. Мутный, грязный поток помчал ее дальше. Розга её отлетела, прутики рассыпались, а палка, добежав до плотины, застряла в куче сухих веток.
Буря продолжалась всю ночь и стала стихать только к рассвету.
Когда солнце взошло над огородом, птицы, деревья и овощи заметили, что пугала не стало. Да оно уже никому и не было нужно: лето прошло.