Русский фольклор. Народная мудрость.
Поиск Yandex по всему сайту
Помощь проекту ruolden.ru

Если Вам понравился сайт и Вы хотите помочь развитию проекта ruolden.ru, то это можно сделать

ЗДЕСЬ

Заранее благодарны!

Авторизация
Контактная форма

Переселился мужик на чужую сторону и построил избу; да место выбрал неладное: открыто со всех сторон и ветер кругом гуляет, посвистывая; да как встретит избу мужика, так даже взвоет со злости, что поставили ему на пути такую помеху. Лютым зверем замечется, за кровлю ухватит — рвет кровлю, хлопает ставнями, ломится в двери, а иной раз как хватит с разбегу в стену, так все ходуном и заходит… Снесу, — говорит,— твою избу!… Зачем выстроил у меня на дороге?

Но мужику невдомёк; а только досада берет, что ветер к нему придирается.

— Какого дьявола ему от меня нужно?— ворчал он однажды, под вечер, когда на дворе стемнело и за дверью опять стало выть да постукивать. А молодая хозяйка, глядя на падчерицу, подшучивает;— это он,— говорит,— за твою Машку сватается.

— Не ври!

— Чего врать-то? Нешто не видал как льнет?.. Только за двери, а он уж и тут; догонит, обнимет, за платье ухватит, на ухо шепчет… А как уйдет от него в избу; вот он за нею сюда и ломится…

Не успела она договорить, как издали загудело, захлопало; словно табун лошадей мчался к избе; ближе и ближе,— притихло на миг, будто силу сбирая,— да вдруг как шарахнет!.. Дрогнула мужикова изба, вся, сверху до низу, и дверь отлетела настежь. Снаружи пахнуло холодом и словно ворвалось что-то. Тяжелый дубовый стол пошатнулся, посуда, звеня, полетела на пол; но в ту же минуту огонь потух и внутри стало темно как в трубе, так что с испугу никто не успел разглядеть что такое случилось. Следом за тем все стихло и дверь затворилась смирнехонько.

Очнулся мужик, стал шарить в потемках, достал огниво, кремень, и дрожащей рукой засветил лучину… Глядь:— а в избе у него сидит гость: богатырь, ростом в косую сажень; лохматый, косматый такой, бородища метлой и образина такая сердитая, страшная.

— Здравствуй, мужик!— говорит.— Давненько я до тебя добираюсь и в двери к тебе не раз стучался; да ты добром не хотел пустить; так уж теперь, не прогневайся, вошел к тебе в гости непрошеный.

— Да ты кто такой?

— Уж будто не узнаешь?.. Я, братец мой, Ветер, здешнего места хозяин. Земля, как глаз хватает, и дальше, на многие версты кругом,— моя. А так как ты, у меня не спросясь, поселился, так и плати теперь выкуп.

— Какой такой выкуп?

— А вот какой. У тебя дочка красавица. Отдай ее мне. Если доброю волею отдашь, оставлю тебя в покое; волоса у тебя с головы не сдую, соломинки с кровли не унесу. А не отдашь, управлюсь с тобою по своему. Приду с братьями Громом-Богатырем и Градом-Богатырем; приведу и сестру свою, Черную тучу с бичами огненными. Сестра твои скирды спалит, твое сено сожжет; братья твой хлеб и скотину побьют; а я сам, своими руками, снесу избенку твою и все добро твое размечу, так что щепка со щепкой во веки не свидятся, щепка от щепки ляжет на десять верст.

Мужик, услыхав такие слова, обмер от страха и повалился в ноги богатырю.

— Помилуй!— взмолился; — не погуби!.. Бери из моего добра что хочешь;— любое отдам; слугою буду тебе, буду пахать на тебя, молотить…

— Не нужно мне этого ничего,— отвечал богатырь.— А тебе сказано; дочь отдай.

— Да смилуйся! Как же ее тебе отдать,— говорит.— Ведь ты погубишь ее, оборвешь всю, невесть куда занесешь…

— Ничего,— отвечал богатырь.— Пусть погуляет со мною по белому свету, полюбуется на края чужедальние. Не все же девице за печкой сидеть. А что до одежи, то об этом ты не печалься. Одну оборву, в другую одену, и будет она, у меня, не хуже царицы наряжена. Окутаю сизым туманом, одену тучками золотистыми, осыплю пухом цветов, обовью паутинкою шелковою; умою дождем, осушу красным солнышком…

Чудна показалась такая речь мужику и его хозяйке, а пуще всего дочери. И страшно ей было слушать богатыря. И сидела она, прижавшись к отцу, рукавом закрывая лицо, украдкой из под рукава выглядывая.

— Что-ж ты мужик молчишь? Чести моей не хочешь, либо угрозы боишься? Али тебе сроку подумать надо? Ну, так и быть, даю тебе срок, до завтраго, до полудня. В полдень, чуть солнце за тучку спрячется, и в поле вихорь закрутит, выводи свою дочь на крыльцо и сдавай мне с рук на руки. Не выведешь, честью мне не уступишь, несдобровать тебе. Прахом развею все твое достояние и пущу тебя по миру нищим.

Сказав это, Ветер свистнул и вылетел. Следом за ним дверь хлопнула, словно ее кто сильный, в гневе, рукой затворил.

Перетрусил мужик; не знает на что решиться. А молодая хозяйка на ухо ему шепчет:— Чего еще ей?— говорит.— Каких королевичей дожидаться? Жених и так важный… Слышь ты:— хозяин всей здешней земли. Не поладишь с ним, плохо нам всем придется; ни мне, ни тебе, ни Машке твоей не будет житья;— всех по-миру пустит. А поладишь,— будет и ей и нам хорошо… Слышал, что он ей сулит? Будет мол у меня, как царица наряжена… Сизым туманом окутаю… тучками золотыми одену… пухом цветов осыплю… обовью паутинкою шелковою…

Так шепчет жена мужику; а у самой на уме другое. Только-бы, думает, сбыть ее с рук поскорее, чтобы из за ней беды не нажить, а там чёрт с ней! Пусть рядит ее по своему!.. Сизый туман не одеяло пуховое; тучка не парчёвый сарафан; паутина не кружево. Пущай красота-то её ненавистная на дожде помокнет, да на солнце посохнет, и пущай унесет ее этот сорви-голова за тысячу верст отсюда, лишь бы ее тут не было…

И вот уговорила она мужика не ссориться с Ветром,— отдать ему Машу.

Ветрова хозяйка. Рис. 1

На другой день, к полудню, солнце стало за тучку прятаться, в поле стал вихорь покручивать. Девку принарядили, сунули ей пряник медовый в руки, в карман орехов насыпали и вывели на крыльцо. А там уж словно ее поджидали. Как ухватило ее бедняжку, как заревело, да загудело, не знать куда и девалась.

II.

   С тех пор затихло возле избы мужика; только иной раз за дверью свистнет, или в окошко легонько: стук, стук!.. Мужик выглянет:— кто там?..— Это я, Ветер, поклон от дочки твоей принес.

— Ах! Зятюшка дорогой! Войди, посиди, отдохни, хлеба-соли отведай; да о дочке моей порасскажи. Где то она у тебя голубушка? И каково то ей?.. Весела ли? Здорова ли?..

Но Ветру видно не до того;— повернется, свистнет, и след простыл.

Был он большой буян и гуляка; нрава крутого, неугомонного, и трудно было с ним ладить, и плохо пришлось от него, на первых порах, мужицкой дочери. Натерпелась она всякого горя. Носил он ее по разным далеким краям, и всю износил, оборвал, заморил. Ночевали они и в дремучем лесу, на мшистой постели, и в снежных сугробах далекого Севера, и в степи, на горячем песке; — и не было ей нигде покоя. Захочет укрыться чем-нибудь, он все сорвет, да раздует; задремлет, а он ее как тряхнет,— и проснулась.

Много-ли, мало-ли этак прошло,— наконец видит Маша, что дело плохо; и стала она его укорять… Ах ты такой, сякой!— говорит,— сорви-голова! Рожа ты не умытая, не причесанная! Нет у тебя,— говорит,— у старого дурака, ни приюта, ни кровли,— ни дна, ни покрышки; негде тебе молодую жену успокоить — И не занят ты,— говорит,— бездельник, никакою работою прибыльною:— не сеешь ты,— говорит, и не жнешь и нету у тебя ни ремесла, ни торговли;— нечем тебе меня одевать и кормить!.. И зачем ты, лохматое помело, взял меня за себя? Зачем, оборванец, унес из дому родительского?.. Али ты, говорит, злодей, меня погубить задумал?

Ветрова хозяйка. Рис. 2

Заревел Ветер, разгневался, услышав такую речь. Почернело его морщинистое лицо; на толстых губах, белая пена выступила…— А!— говорит.— Так ты мне перечить?.. Постой, вот я тебя ублажу! Налетел на нее, сгреб ее за косу, да как начал таскать!.. Бедняжка и свету невзвидела… Насытив всю свою злобу, занес он ее, еле-живую, в пустое, дикое место и бросил…— Оставайся, мол, тут,— коли тебе со мною не мило, и жди пока ворочусь… Закрутил, запылил, свистнул, и был таков.

 

III.

   Осталась Маша одна-одинехонька. Лежит, еле дух переводит; думает: смерть пришла. Ан смерти её тут не было. Полежав немного, очнулась, чувствует: жестко ей и солнце палит. Привстала, глянула кругом:— не видать ни жилья, ни крова, одни каменья торчат, такие большущие, да кое где жидкое деревцо, а из-за холма выглядывают два льва. Захотелось ей пить; а воды не видать. Вот и пошла она по воду… Идет босоногая, еле ступает по камню горячему… Бродила, бродила — не может воды отыскать — все сухо; а пить еще пуще хочется. Вдруг, где-то, неподалеку кряк! кряк! и крылья захлопали. Глядит — из-за камня серая уточка поднялась. Дай, думает, посмотрю где сидела?.. Подошла, видит ямочка в камне, такая маленькая; а в ямочке лужица дождевая, почти что вся высохла, еле на донышке остается. Однако она и тому была рада, так рада, что кажись если-б пол-жизни за эту лужицу отдавать, так и то-бы не отказалась. Легла она на земь, да только собралась пить, слышит сзади кто-то мычит:

— Девица! девица! Не пей! Погоди! Пожалей ты меня! Пусти меня прежде! Целые сутки терплю; слюнки свои глотаю; целые сутки капельки во рту не было!

Оглянулась она… что за диво! видит: Медведь, стоит на суку, видимо ищет меду; заметив ее, он соскочил, одну ногу поджал, на трех заковылял к воде; язычище у него красный, в локоть, из пасти висит, болтается и мухи его облепили. Жалко ей стало; думает! у меня язык не висит еще изо-рта: я скорее могу подождать. Отошла и пустила его к воде.— На, пей, говорит.

Зверь кинулся к лужице и духом выпил всю воду, даже на донышке языком облизал. Досадно ей стало, что он не оставил ей ничего.— Вишь ты какой!— говорит.— Все вылакал; а и мне ведь тоже пить хочется! кабы знала, что ничего не оставишь, напилась бы сперва сама.

— Ну, ничего,— говорит,— не жалей. Может статься, я отплачу тебе когда-нибудь за услугу. Она махнула рукой и пошла. Зверь за ней. Она шибче и он за ней шибче. Она бегом и он за нею бегом.— Постой! Постой!— мычит, у меня до тебя еще дело есть.— А она себе думает: какое такое дело, кроме того что, напившись, есть захотел, и пуще бежать… Слышит, медведь пыхтит.— Эх! мол;— кабы не на трех, уж догнал-бы я эту девку; уж не ушла-бы она от меня!— и стал отставать.

Ветрова хозяйка. Рис. 3

Догадалась она, что бедняга болен, и что ему не под силу ее изловить. Страху поубыло и ей стало опять жалко зверя. Пропадет, думает, если его тут бросить… Остановилась…— Слушай ты,— говорит,— косолапый. Если ты, в награду за то, что я тебя напоила, хочешь меня сожрать, так уж ты не криви душой; а лучше скажи напрямик.

— Нет;— отвечает медведь.— По чести тебе говорю, у меня этого не было на уме.

— Так чего-ж тебе еще надо?

— А вот,— говорит.— Поди сюда, посмотри. Что такое у меня с лапой?.. Болит, ступить не дает. Кабы не это, давно уже был-бы я дома.

Подумала Маша и скрепя сердце подходит к медведю.— Ну, покажи, где там у тебя болит?— Зверь протянул к ней лапу; сам стонет.

— Эге! Да какая-же у тебя тут заноза! Постой ка, я вытащу.— Она изловчилась и вытащила зубами занозу.

Из ранки брызнула алая кровь. Что делать то? Нечем перевязать! Взяла, оторвала от рукава лоскуток и перевязала лапу.

— Ну, говорит,— теперь будешь здоров, прощай.

— Нет, девушка; мне так с тобою расстаться нельзя. Ты меня напоила и вылечила: хочу и я для тебя что нибудь сделать. Не побрезгай, зайди ко мне в гости.

Ветрова хозяйка. Рис. 4

— Боюсь, говорит,— может вашего брата там много.

— Нет никого, я один.

— Но у тебя воды нет, а мне пить до смерти хочется.

— Ничего, поищем, авось и водица найдется.

Ветрова хозяйка. Рис. 5

Чудно показалось Маше, что зверь с нею так, по человечески, разговаривает, и в гости ее к себе зовет. Однако, не захотела его обидеть, пошла.

IV.

   Шли они этак, вдвоем, не малое время; наконец выбрались из пустыни. Видит она впереди зеленая роща, за рощей гора, под горою избушка, а у входа в сад стоит старец почтенный… Глядь;— а зверя то с нею уже нет… Туда, сюда, и следов не видать.

— Дедушка, не видал ты сейчас, тут, медведя?

— Нет, девушка, не видал.

— Эко диво! Шел впереди и прямо сюда; только сейчас из глаз потеряла.

— Тебе верно почудилось.

— Какое! Ведь он сюда меня и привел; в гости к себе просил.

— Нет, девушка; просил тебя в гости к себе не медведь, а я; я и привел тебя. Меня ты и напоила и занозу из пятки своими зубками вытащила, и рану перевязала… Смотри.

Смотрит Маша, и в самом деле, босая нога у деда тем самым лоскутом перевязана, который она оторвала от своего рукава. Дивно ей стало. А дед, видя это,— не дивись,— говорит, моя красавица; я, так и быть, тебе правду скажу. Это со мной бывает, в наказание за мои грехи, что я иной раз теряю свой человеческий образ. Как только очень захочется пить или есть, так я и делаюсь зверем… Но ты не бойся меня!.. На, вот, испей водицы, хлебца откушай, да сядь сюда на скамеечку, отдохни;— вишь ты, бедняга, как заморилась!

V.

   Напилась Маша, села, покушала, отдохнула.

— Ну, — говорит ей дед,— теперь расскажи мне душенька, кто ты, откуда, и как попала сюда?

И вот, стала она ему рассказывать все по порядку: как за нее посватался Ветер, и как он ее умчал из дому родительского, и как они рыскали по свету, жили без крова и без пристанища, и как она изморилась, как стала мужа корить… И говорила она сначала тихонько, но как только речь дошла до обиды, не вытерпело её ретивое сердечко; закипела в нем злая досада. Вспыхнула вся огнем, горючие слезы из глаз ручьями, гневные речи из уст без смыслу, без удержу…

Дед удивился.— Что это ты,— говорит,— красавица? Бог с тобой! Успокойся! Но красавица так расходилась, что и не слышит; дрожит вся, ногами топает, руки ломает, волосы на себе рвет.

— А! Так ты вот как! Постой же я тебя успокою.— Достал из-за пазухи пузырек, отхлебнул, да как прыснет:— так ее всю словно водою студеною обдало, и в ту же минуту притихла. Весь гнев пропал; вздохнула, рукой по лицу провела; подсела к деду смирнехонько; смотрит ему в глаза, улыбается…— Что это,— молвит,— дедушка? Что за чудо со мной сотворилось? У меня на сердце, вдруг, стало тихо как у младенца новорожденного!..

А дед ни слова — только глядит да посмеивается.

Помолчала она немного, и опять к деду с расспросами.

— Дедушка, чем это ты меня опрыснул?

— А это, у меня водица такая: терпеливою капелькой прозывается.

— Откуда достал?

— А вот откуда, голубушка; слушай, что я тебе расскажу… Под горой камень лежит, твердый кремень; железным ломом его не проймешь. А с верху горы, из родника, водица капает на него, терпеливо, тихонько, ночью и днем, в будни и в праздник, без отдыха, без передышки. Годы приходят и годы уходят, а она себе, все в одно место, тихонечко, кап да кап! И нужды нет, что от работы её долгое, долгое время и следу не видно; рано-ли, поздно-ли, докапает наконец до того, что появится след; и станет он с каждым годом глубже, да глубже, и хотя б через сотню, хотя б через тысячу лет, одолеет она своим терпеньем, продолбит твердый камень насквозь… Так вот от этой-то самой водицы и изо всех её капелек та последняя, что упавши сверху на камень, одолеет его наконец и насквозь пройдет, она то и называется терпеливою капелькой, и кто не допустит ее на землю упасть, кто успеет ее подстеречь и к себе залучить, тот залучит силу великую; — такую силу, перед которой горы высокие расступаются, и затворы железные отворяются, и лютые звери, тихим ягненком, к ногам припадают.

Задумалась Маша…— А велика она, эта капелька?— спрашивает.

— Нет, милая, капелька эта не больше других; но она всем другим наследница. Вся сила их в ней и что ты с нею ни делай, мешай с чем попало, разводи сколько душе угодно,— она не теряется.

— Ах, дедушка. Какая же это славная капелька!.. Ты, значит, ее разводишь?

— Да, развожу.

— Знаешь что., сделай ты мне услугу, удели мне маленечко из твоего пузырька.

— На что тебе?

— А вот изволишь видеть… Если мой муженек то любезный ко мне вернется, да станет опять таскать меня по свету за собою, а я его стану опять укорять, а он опять взъестся, да на меня… Ну, так уж я ему тогда покажу!..

Дед усмехнулся.— Ну,— говорит,— делать нечего. Не могу я тебе отказать в твоей просьбе, потому, мол, что я у тебя в долгу, а долг платежом красен. Давай поделимся с тобой по полам.

И наделил он ее терпеливою капелькою.

VI.

   Долго-ли, коротко-ли, — соскучился Ветер по молодой жене. Вернулся он на то место, где бросил ее полумертвою, отыскал её след, и, вихрем, по следу, пустился в погоню.

Тем временем Маша бродила одна недалеко от своего убежища и думала крепкую думу о доме родительском и о том, как бы ей воротиться к отцу.

Вдруг, слышит, издали,— загудело, захлопало; глядь:— серый столб пыли вихрем несется за нею; — догнал ударился оземь и встал перед нею могучим богатырем.

— Здравствуй жена!— говорит.

— Здравствуй мой муженек любезный!

— Ну что, как обошлась тут, одна без меня?

— Да ничего,— говорит,— Бог миловал; отдохнула маленько.

— Ну, будет тебе прохлаждаться;— сбирайся-ка в путь.

— Куда это?

— Не твое дело. Куда подую, туда тебе и дорога.

— Нет, — говорит, — голубчик, — спасибо!.. Ступай-ка ты, если тебе не сидится на месте, один;— а мне надоело с тобою по свету маяться и я а кроме как домой, к отцу, никуда не хочу.

Осерчал богатырь, услышав такой ответ, и лютым зверем глянул на жену.

Ветрова хозяйка. Рис. 6

— Ах, ты,— говорит,— такая сякая,— нескладная!.. Мало тебе,— говорит,— от меня досталось? Постой-же, вот я тебя!— и накинулся ястребом этаким. Да только на этот раз и она не сплошала. Проворно достала скляночку из-за пазухи, отхлебнула, да как обернется, как прыснет ему в лицо!.. Как повело его! Как скоробило!.. Наземь упал, крутится, корчится, духу не может перевести… Куда девались и рост богатырский, и сила могучая?… Съёжился весь, стал такой маленький, жиденький,— и вертится у ней в ногах волчком… Изловила она его смеючись, руки и ноги ниточкой спутала, завернула в тряпичку, за пазуху сунула.

— Ну,— говорит,— погулял ты, дружочек, довольно;— теперь посиди, отдохни…— А он из-за пазухи тоненьким голоском: — Маша, голубушка!— Что ты со мною сделала? Маша, родимая, — тесно!.. Развяжи ты меня, освободи!..— а сам бьется, как птичка, у неё под сердцем… Прыснула она на него еще капельку;— совсем присмирел и затих.

И вернулась она к деду такая веселая, превеселая…— Ну, дедушка,— говорит, — спасибо тебе за твою водицу. Сослужила она мне великую службу.

— А что?

— Да что,— говорит,— ведь муженек-то мой уже у меня за пазухой.

И показала она ему богатыря… Весь с воробья, завернут в тряпичку, руки и ноги ниточкой спутаны,— сам чуть жив, еле дышит.

VII.

   Сидит Ветер, связанный, за пазухой у жены, и сидит он там уж не малое время. Не то, чтоб она совсем не хотела его выпускать, а так себе думает,— дело не к спеху, пуст- посидит; — посмотрю ка я что из этого выйдет… Но что собственно выйдет, того не знала не только она, да и никто в целом свете. А между тем, вышли из этого беды великие. В ином царстве, где солнце светило, и стояла сухая пора, некому стало тучки нагнать, и наступила засуха страшная, такая засуха, что лист в лесу пожелтел, и земля потрескалась; — и пошли по земле пожары, и небо завесило дымом как тучами, и сквозь дым солнце глядело на землю тусклым, кровавым пятном. А в ином государстве, где дождик шел, — некому стало тучки рассеять, и лило, лило, залило все кругом… Дороги размыло; луга размочило в болота;— малые лужицы стали большими озерами; тихие ручейки превратились в бурливые реки, а настоящие реки выступили из берегов и затопили поля, города, затопили покосы и нивы… И нет никому проезду, и нет никому проходу… И по всему свету мельницы перестали молоть;— Ветер не дует, крылья не вертятся, колесо не ходит, жернов стоит, зерно увозят назад, не смолотое… И корабли с товарами в море остановились, не могут дойти до берега. Ветру нет, парус на мачте висит, не шелохнется, море стоит как зеркало, не дохнет; травой его начало уже пробирать, и на траве цветы уже выросли, а корабль все ни с места. Запасы выходят, пресной воды остается мало, матросы повесили нос, капитан с горя запил… А на пристани ждут-пождут: нет ни привозу, ни вывозу,— носильщикам нет работы; купцы все товары заморские продали, а свои в кладовых гниют; — лавки заперты, и нет никому ни доходу, ни прибыли и всем грозит беда неминучая.

И идет весь народ к своим царям, королям, обступило несметное множество их палаты каменные; толпятся и день и ночь, на коленях стоят, на головах держат жалобы челобитные. И встревожились все цари, короли, созвали думы боярские. В думах сидят день и ночь, ничего не придумают, толкуют,— не дотолкуются. И рассердились цари, короли, распустили они свои думы боярские; велели связать звездочетов и колдунов, запирали их в башни высокие, в подвалы тюремные, за окошки решетчатые;— велели им ворожить и по звездам гадать: — не угадают-ли отчего такая беда приключилась. И сидят колдуны, звездочеты в башнях, в подвалах;— сидят день и ночь, колдуют, на звезды глядят, а узнать ничего не могут. И рассердились цари, короли, велели они казнить звездочетов и колдунов за то, что своею наукою хвастают и за науку деньги с людей берут, а от науки той проку нет.

И вот, ведут одного колдуна на казнь, на площадь торговую. Идет старик скованный, вокруг него стража, сзади палач с топором. Дорогою, попадается ему дом высокий. Случись так, что в самую ту минуту, когда он на тот дом глянул, девка из чердака перину вытряхивала, и от перины той перышко малое, отделяясь, стало падать. Глядит колдун;— не крутится перо, не виляет из стороны в сторону, а летит потихоньку, прямо, прямехонько вниз… Остановился;— диво его взяло;— и говорит он вслух, на своем колдовском языке:— Эка, мол, тишь какая!… И куда это ветер девался?… А с кровли дома ворон (тот самый, что кости далеко заносит), подслушал его, да и кричит ему:— Ах ты колдунишка, мол, колдунишка ты жалкий! Лысая твоя голова! Белая твоя борода! И живешь ты на свете сто лет, и все науки волшебные изучил; а не знаешь того, куда ветер девался!…

Смекнул колдун; свистнул по своему, и подкосились у ворона крылья, и упал он с высокой кровли прямо к ногам старика. Колдун на него наступил…— Говори, мол, сию минуту все, что тебе известно; а не скажешь или солжешь, так тут тебе и конец.

И рассказал ему ворон все, что ему было известно.— Ветер, говорит мужикова дочь Машка к себе за пазуху спрятала и знают, мол, промеж нас, об этом давно все птицы небесные и все звери лесные; одни только вы, люди умные, ничего не ведаете.

— Ну, ладно;— а где эта Машка?

Ворон сказал ему где, и отпустил его старый колдун, а сам обратился к страже:— Стой!— говорит.— Ведите меня сейчас к королю. Узнал я всю правду истинную и все ему расскажу.

Привели его к королю. Тот велел его расковать, посадил и начал допрашивать. И поведал ему колдун правду истинную. Так и так,— говорит; беда вся от того, что Ветер не дует; а Ветер не дует, мол, от того, что Машка, мужицкая дочь, его спрятала; а Машка эта находится там-то. Тотчас велел король написать указ и послал с ним гонцов. А в указе том писано: Ветер у Машки отнять; а ее самою заковать и привезти к королю. А колдуна велел засадить. Коли правду сказал, говорит, засыплю по горло золотом; а солгал,— придумаю тебе казнь такую, что старый палач мой Еремка и тот испугается.

VIII.

   Сидит Маша у деда на лавочке;— а дед отлучился куда-то. Являются к ней гонцы королевские.— Ты,— говорят, — Марья, мужицкая дочь, Ветрова хозяйка?

— Я самая.

— А куда,— говорят,— ты, такая, сякая, мужа упрятала?

А она им:— Вам, господа, на что?

— А вот на что…— и прочитали ей королевский указ.

— Ну, ладно, отправляйтесь назад к своему королю и скажите ему, что Ветер мой муж и что я с ним делаю, про то сама знаю, а постороннему, в наше семейное дело, мешаться не след.

Потолковали между собою гонцы и порешили: исполнить указ своего короля во всей точности, значит отнять у ней мужа силою, а ее самою — сковать и везти к королю. И было их пятеро, да с ними стражи человек сорок, и подступили они толпою к красавице, все сорок пять человек, и слышит Маша: старший их говорит:— подержите-ка, братцы, за руки; а я ее обыщу.

Испугалась Маша.— Ну,— думает,— дело плохо! Водицы моей не хватит, чтоб всех их опрыснуть разом!..— И вот, вынула она своего богатыря из-за пазухи, руки и ноги ему распутала…— Слышь ты,— говорит,— вон шушера какая налезла…— Хотят меня с тобой заковать и везти в тюрьму…

Как выпрянул у ней богатырь из рук; как потянулся, как развернулся… вырос в косую сажень, тряхнул головою косматою.— Ах, вы, мелкота!— говорит.— Не по плечу вы себе дело затеяли!.. Вот я вас!.. Да как свистнет, как дунет… как помело их, как завертело кругом, только друг друга и видели:— всех раскидало не весть куда.

— Ну, женушка,— говорит богатырь; а теперь мы с тобою счеты сведем,— и на нее;— а у неё уж водица была наготове. Как обернется, как прыснет ему в лицо;— и свело его опять в три погибели, и стал он опять с пташку малую и вертится у ней в ногах волчком. Поймала она его смеючись, руки и ноги тою-же ниточкой спутала, завернула в ту-же тряпичку, и опять за пазуху спрятала.

IX.

   Тем временем разметало гонцов королевских и с ними сорок человек стражи по разным краям, и рассказали они везде о том, что случилось, и скоро, по целому свету разнесся слух, что Ветер сидит за пазухой у своей молодой жены и что опутала она его волшебными чарами так, что ничем ты его от неё не выманишь и никакою силою не возьмешь. И вот, по селам, по городам, на улицах и на площадях торговых народ стал собираться на сходки и толковать: как-бы горю такому, великому, пособить. И решили челом бить Ветровой хозяюшке, просить ее, чтобы она не губила в конец род людской, не держала-бы мужа денно и нощно за пазухой, а отпустила-бы его на работу. И нарядили для этого выборных, и наделили их щедро подарками драгоценными: золотом, серебром парчей, мехами собольими, каменьями самоцветными, и послали их с разных сторон к Марье, Ветровой хозяюшке.

И вот, стали являться к Маше, из разных стран света, разного чина и звания люди. Она встречает всех ласково, выслушивает милостиво и принимает от всех подарочки драгоценные.— Хорошо,— говорит,— подождите маленько, подумаю, дам ответ.

И жалко ей стало бедных людей. Столько народу, думает, терпит такую нужду! Надо-бы им помочь. Да и бедный мой муженек томится давно уж в неволе. Не век же его держать за пазухой; когда-нибудь надо и выпустить… И вот, удалилась она от народа в рощу зеленую, и там, сидючи на просторе, одна, вынула своего муженька из-за пазухи.

— Ну что, голубчик мой, долгонько ты тут сидишь, ручки ножки я чай у тебя замлели? Я чай тебе погулять хочется?

— Уж как хочется, Маша, душенька!— отвечает он ей.— Не томи ты меня родимая, выпусти!

— А как ты опять начнешь меня бить?

— Не буду, Машенька; вот тебе моя клятва!.. Испытал я уж два раза твою силу волшебную и знаю теперь, что мне с тобою не справиться. Отныне впредь, буду тебя уважать и служить тебе верно; и буду покорен тебе во всем.

— Ну, ладно,— говорит.— Выслушай же теперь что я тебе скажу. Думала я о тебе, до сей поры, дурно;— думала, что ты буян и гуляка праздный, и что нет у тебя никакой работы, ни ремесла. И в этом каюсь, по глупости своей, я тебя обидела. Потому, значит, и у тебя есть дело; и дело это такое, что оно целому свету нужно. Да только обидно мне то, что всякий работник плату свою получает и этою платою живет без нужды; а ты один трудишься даром и не успел, до сих пор, приобрести ничего. И думаю я про себя: что же из этого будет? Взял ты жену; а жить тебе с нею негде. Нет у тебя ни кола, ни двора. И чем мы с тобою будем питаться? Чем деток кормить? И думаю я себе так: богатырь ты, голубчик,— сильный, могучий; а хозяин плохой… Пусти ка меня; я за тебя похозяйничаю… Авось дело иначе пойдет.

Выслушал Ветер женину речь и отвечает ей:— Ладно ты говоришь, и вижу я, что ты у меня баба умная. Хозяйничай, как умеешь, и пусть будет во всем по твоему, а я отныне верный тебе слуга.

Как только он это выговорил, так она в ту-же минуту его развязала и освободила. Поднялся Ветер на ноги, потянулся, развернулся, вырос, тряхнул косматою головой и стал перед нею опять могучим богатырем.

— Ну, женушка,— говорит,— что прикажешь?

— Да ничего, покуда, голубчик; — ступай погуляй тут около;— ножки поразомни; только далече не уходи; я сейчас тебя кликну.

Махнул Ветер в чистое поле и начал разгуливать. Поднялась кругом буря страшная; — вихрем крутит, зверем воет, рвет и ломает все, что попало на встречу. Весь пришлый народ перепугался до смерти. Кинулись все толпой в рощу, к Маше;— смотрят, а там тишина такая, что лист не шелохнет.

Ветрова хозяйка. Рис. 7

И вот выходит к ним Маша.

— Не бойтесь, почтенные господа,— говорит; — это я по просьбе вашей мужа освободила и он ходит тут около, оправляется, ножки свои разминает… А теперь слушайте, что я вам скажу. Мой муж долгое время работал на всякого даром и платы ни от кого не спрашивал, не потому чтоб он был ваш крепостной и работой на вас обязан; а потому что он был один, сам по себе и ничего ему было не нужно и как было ему угодно, так он и делал. Теперь этому баловству конец. У него есть жена и он должен своей жене угождать, и отныне будет уже не как ему вздумается, а как я захочу. А я хочу, чтобы от его трудов была нам обоим польза. Хочу чтобы люди, с целого света, на каждую тысячу человек, поставили нам работника. И чтобы те работники выстроили для нас дворец недалеко от моря, на берегу, да такой, чтобы в нем всех царей и всех королей, с целого света, можно-бы было в гости к себе принять и угостить на славу. И чтобы в этом дворце всего было вдоволь. Были бы слуги усердные, и стража почетная, и казна царская. И чтоб вокруг того дворца город был выстроен и в этом городе всякие мастера и купцы, и заводы, и лавки с заморским товаром. И чтоб по целому свету, с каждого корабля, что в пристань приходит, платили нам рубль, и с каждого поля, на котором хлеб вызреет, нам был-бы сноп, и с каждого стада теленок или ягненок, и с каждого табуна жеребенок… И если вы, почтенные господа, на это согласны, то муж мой будет на вас работать по прежнему, и все невзгоды ваши минуют, и все убытки ваши будут пополнены с лихвою.»

Ветрова хозяйка. Рис. 8

Переглянулись между собою посланные и поклонились ей в пояс. Ладно, мол, государыня; все, что изволила приказать, будет исполнено.

X.

   И все было исполнено слово в слово так, как Маша приказывала. Вокруг того места, где старый дед дал ей пристанище, недалеко от морского берега построен город обширный; а середи того города пышный дворец;— и в том дворце — Марья Ветрова хозяйка зажила с своим мужем по царски. И не жали они и не сеяли, не продавали и не покупали, а было у них всего в изобилии. Были амбары и кладовые полные, были стада, табуны несметные, и казна царская, и стража почетная. И сзывали они к себе в гости, со всех концов света, всех королей и царей и сильных могучих богатырей. И давали они пиры горой. И на тех пирах, среди королей и царей и сильных могучих богатырей, сиживал часто, на верхнем конце стола, и на самом почетном мест, простой мужичок, Машин отец. И мужичок, по старой привычке подпивши на празднике, плакал от радости, любуясь на дочку свою красавицу и на мужа её, богатыря. А женка его, Машина мачеха, зачахла от зависти.

И был Машин муж сильнее всех в мире богатырей. Ходили против него войною не раз силы несметные и витязи знаменитые, да никому не удалось его одолеть. Выйдет один против всех в чисто поле, да как размахнется, как дунет, так все и летит, стремглав, кувырком в разные стороны. Но не за это одно был он с женою в почете и славе; а больше еще за то, что был он усердный, дюжий работник и не спесив, работал на всякого без разбору, и всякому работа его была нужна.

Ветрова хозяйка. Рис. 9